Когда монголы отправились покорять мир, их ограничивала только трава
Степные кочевники изобрели оперативный уровень войны, а важнейший корм для их стад определял, где — и когда — они сражались.
Монголы покинули степи своей родины, показанные на фотографии, и двинулись на запад через Евразийскую степь, грабя и завоёвывая земли на своём пути. Фото: Хакбон Квон / Alamy Stock Photo.
С 1236 по 1240 год войска расширявшейся Монгольской империи прокатились по степям западной Евразии, по пути включая в свой состав множество кочевых народов. Монголы также разграбили и подчинили города русских княжеств, в итоге основав государство, которое станет известно как Золотая Орда. На кампанию 1241 года Батый, монгольский полководец, руководивший продвижением на запад, избрал целью Венгерское королевство.
Его центром была Большая Венгерская равнина — похожий на большой палец отрог Евразийской степи, с востока окружённый Карпатами, а с запада, севера и юга — другими горными хребтами. Король Венгрии Бела IV знал о волне монгольских завоеваний по ту сторону Карпат, но надеялся, что кольцо гор удастся защитить, особенно после того, как он принял в качестве номинальных союзников бежавших от монголов тюрков-куманов, также известных как кипчаки или печенеги.
Однако венгры не учли необычайно гибкие оперативные возможности противника и его способность действовать на огромных расстояниях. Монголы не шли одной армией по предсказуемому маршруту — они появлялись повсюду одновременно.
Монгольские волны
Одно из лучших описаний монгольского вторжения 1241 года оставил Рогерий из Торре-Маджоре — итальянский прелат, известный как магистр Рогерий. Во время захвата монголами венгерского города Варад он находился там по поручению церкви. Рогерий рассказал, как годом ранее монгольская волна впервые разбилась о Карпаты, вытеснив куманов через горы в Венгрию, а затем — и это важнейшая подсказка к монгольскому способу ведения войны — монголы «отступили на четыре или пять дней пути, оставив нетронутыми приграничные земли по соседству с Венгрией, чтобы по возвращении найти пищу и фураж для себя и своих лошадей и чтобы вести о них не достигли венгров».
Монгольская логистика была неразрывно связана с оперативными приёмами. На подходе к Венгрии армии двигались по свежим пастбищам за её пределами. Зелёная трава питала лошадей, а те ещё несколько дней кормили солдат молоком: получался своего рода логистический «разбег». Когда монгольские войска сосредоточивались непосредственно для сражения, они могли двигаться почти без оглядки на снабжение — по крайней мере неделю или около того. Ослепительная скорость лишала их жертв возможности получить хоть какое-то предупреждение.
Враг повсюду
По словам магистра Рогерия, главная монгольская армия под командованием Батыя прошла через «Русские ворота» — вероятнее всего, Верецкий перевал в Карпатах — и вступила в бой с основными силами венгерской обороны. Тем временем вторая монгольская армия вывела из игры потенциального союзника Венгрии: тремя колоннами промчалась через Польшу и соединилась у Лигница, или Легницы, на юго-западе страны, где 9 апреля 1241 года разбила поляков и тевтонских рыцарей. Затем эта армия повернула на юг, чтобы войти в Венгрию с севера. Ещё две монгольские армии обогнули Карпаты с юга, перевалили горы по двум другим проходам, вошли в Венгерскую котловину, после чего повернули на север, разоряя равнину и сходясь с остальными монгольскими колоннами.
Все эти согласованные перемещения происходили в течение нескольких дней. Монголы сметали всё на пути и в конце концов загнали венгерского короля на остров в Адриатическом море. В повествовании магистра Рогерия одно «тем временем» следует за другим: казалось, монголы двигались одновременно повсюду.
Иллюстрация из «Джами ат-таварих» («Сборника летописей»), созданного в начале XIV века: монгольские воины в доспехах обращают противника в бегство в открытом конном сражении. Pictures from History / Granger.
Современная оценка
Сегодня принято — и даже считается само собой разумеющимся, — что у военных действий есть три уровня: тактический, то есть действия войск в бою; оперативный, то есть перемещение сил во времени и пространстве ради преимущества в момент соприкосновения; и стратегический, то есть распределение ресурсов руководителями и выбор целей, достижение которых приведёт к подчинению или уничтожению врага. На протяжении большей части истории армии шли по сравнительно прямым и предсказуемым маршрутам от своего, обычно городского, места сбора к точке на вражеской территории, где можно было оказать давление: уничтожить посевы и деревни либо осадить крупный город. Сосредоточение в городах богатства, населения и политической власти — как реальной, так и символической — делало их частыми целями. Но города обычно были и укреплены: если не буквально, то самой плотностью оборонявшего их населения. Поэтому во многих отношениях настоящая задача наступавшей армии часто состояла в том, чтобы «доставить осаду» — защитить войска и материальные средства, которым предстояло выполнить эту важнейшую работу. Армия защитников, разумеется, пыталась ей помешать.
Стратегическое планирование обычно начиналось с выбора точки приложения усилий: территории врага, его городов или, возможно, сосредоточения его войск в обороняющейся армии. При соприкосновении полководцы выбирали тактику, подходящую для местности и участвующих войск.
Но между стратегией и тактикой находились всего лишь марш и логистика. Поскольку двигаться одной большой массой было безопаснее, большинство армий старалось не дробиться. «Операции» как таковые ограничивались переходом из точки А в точку Б, иногда в сопровождении небольшого рассеянного облака налётчиков и фуражиров, не отходивших далеко от главных сил. Оборонявшаяся армия не знала, где появится противник, и потому часто была вынуждена делиться на мелкие отряды для пограничных гарнизонов и наблюдательных постов. К счастью для защитника в войне соседних государств, большинство маршрутов было достаточно предсказуемо.
Иначе говоря, оперативный уровень войны для наступавшей армии или сил вторжения в таких условиях обычно сводился к движению одного боевого соединения. Иногда прикрывающие или маскирующие отряды меняли направление, используя гору или реку, чтобы скрыть задуманный маршрут или конечную цель. Ни одно из этих действий не требовало координировать несколько самостоятельных боевых соединений, порознь двигавшихся по театру военных действий.
До конца XVIII века из этого правила встречались яркие исключения, особенно среди армий, которые естественным образом могли делиться на независимые части. Заметный пример — римские легионы: в 50-е годы до н. э. Цезарь регулярно отправлял когорты в самостоятельные операции в Галлии. Судя по всему, такой возможностью обладали и многие китайские армии, хотя даже огромные столкновения эпохи Сражающихся царств (475–221 годы до н. э.) обычно следовали той же схеме: две единые армии боролись за конкретные города, причём одна зачастую наступала по предсказуемому маршруту. Даже легендарные афоризмы Сунь-цзы по большей части, похоже, относятся к государству с одной армией, движущейся по одной оси наступления. Возможно, позднее, во время внутренних войн в Китае, армии стали настолько велики, что им потребовались самостоятельные операции.
Но стоит изучить походы Спарты против Афин, Александра в Персии, Эдуарда III во Франции или даже почти отчаянные манёвры Фридриха Великого в войнах XVIII века, чтобы увидеть: крупные «деташементы», то есть отдельные силы в составе одной армии, весьма редко координировали движения ради единой стратегической цели.
Оперативное искусство
В Европе эта схема изменилась лишь под давлением всё более крупных армий — вероятно, то же прежде произошло в Китае. Самый известный пример — Наполеон, в совершенстве овладевший перемещением множества самостоятельных армейских корпусов по отдельным, но согласованным маршрутам. Он находил способы обратить встречавшиеся логистические ограничения себе на пользу. Его оперативной целью было получить преимущество в решающем сражении на уничтожение. Такая битва сокрушала вооружённые силы врага и ставила под угрозу само существование оборонявшегося государства.
В Наполеоновских войнах за этим быстро следовали капитуляция и принудительный союз, а некоторые государства исчезали с политической карты. Как и его предшественники в XVIII веке, Наполеон решал не столько задачу геометрии кампании, сколько проблему логистики: по одной оси наступления можно отправить лишь столько тысяч солдат, чтобы они ещё могли двигаться и питаться. В борьбе с этой проблемой он открыл оперативное искусство.
В XX веке, по мере умножения систем вооружения и связанных с ними логистических потребностей, представление об оперативном искусстве становилось всё сложнее. Некоторым Первая мировая война казалась грандиозным провалом оперативных методов. За ней последовал всплеск интереса к новым возможностям вернуть оперативный манёвр с помощью танков и двигателя внутреннего сгорания. Британские, советские и германские теоретики искали новые способы перемещения военных сил, которые позволили бы объединять несколько операций ради наибольшего стратегического эффекта. Однако в послевоенных Соединённых Штатах наступил своего рода застой: колоссальная мощь ядерного оружия словно лишала наземный манёвр значения.
После лёгкой победы в битве на реке Калке в 1223 году монголы пленили русского князя Мстислава III. Почти двадцать лет спустя монгольский полководец Батый нацелится на Венгерское королевство. Album / Alamy Stock Photo.
В конце концов, после неудачи во Вьетнаме, армия США пережила период критического переосмысления, признала, что её командиры утратили связь с оперативным искусством, и решила заново освоить его и обучать ему.
Евразийская точка зрения
Во всяком случае, так эту историю обычно рассказывают. Военная история слишком часто сосредоточена не только на Европе, но и на государствах. Даже исследования негосударственных войн обычно рассматривают тактические приёмы, а не стратегическую проницательность или оперативное мастерство. Справедливости ради, отчасти дело в источниках. Например, нападения коренных американцев на европейские войска описывали обычно пережившие их европейцы, которых больше интересовало само сражение, чем стратегические намерения противника.
К счастью, некоторые евразийские кочевники создавали территориальные империи, учреждали бюрократию и писали истории, прояснявшие их стратегические цели, особенно после превращения в имперские державы. И всё же историки чаще уделяли внимание тактическому мастерству этих кочевников как всадников и лучников, вместо того чтобы рассматривать их походы как цепочку связанных событий, служивших военной стратегии, а та — политической цели. Однако степные кочевники, подобно корпусам Наполеона, во многом обращали необходимость в преимущество: маневрировали крупными самостоятельными силами на огромных расстояниях и пространствах, подчиняясь при этом железным законам логистики травы.
Кочевники Евразийской степи двигались потому, что были вынуждены. Их огромным стадам овец, коз, яков и лошадей постоянно требовались пастбища. Степь казалась бесконечным травяным морем, но была сравнительно засушливой. Трава росла медленно, а сезонные перепады температуры были суровы. Животных приходилось время от времени, как минимум каждый сезон, перегонять на новые пастбища. В обычных условиях слишком многим людям было невыгодно жить рядом: немногим людям требовалось множество животных, множеству животных — огромное количество травы, а трава быстро исчезала. Стада давали мясо, шкуры и молочные продукты; первые два вида продукции, как и лошадей, можно было обменивать у оседлых народов на товары и зерно. Обычной формой жизни был небольшой семейный лагерь из 8–50 человек, окружённый стадами и сезонно кочевавший с севера на юг либо с низин на возвышенности. Однако эти люди не «бродили» без цели. У семей или групп семей — кланов — были традиционные пастбища, и природная или человеческая угроза привычным правам на них могла привести к войне.
Наполеон находил способы обращать встречавшиеся логистические ограничения себе на пользу.
Под давлением войны сильные вожди могли собрать конфедерацию кланов. Одни ограничивались хищническими набегами на других кочевников или соседних земледельцев, но самые успешные превращали местный успех в региональные притязания, а затем шли ещё дальше; некоторые в итоге пытались завоевать отдалённые части степи или даже оседлый мир.
Завоевательные миграции иногда объясняют давлением климата, но зачастую они становились политическим следствием самого успеха. Вождь кочевников, собравший под своим началом множество кланов, должен был вознаграждать их, чтобы сохранить верность. Успех не просто порождал успех — он его требовал. История знает множество степных конфедераций, некоторые из которых стали имперскими правителями оседлых земель. Следы этого кочевого способа войны встречаются ещё у древних скифов — кочевников западных степей, граничивших с классическим греческим и персидским мирами. Но лучше всего сохранились свидетельства монгольской экспансии. Следующие примеры относятся к эпохе имперских завоеваний: от возвышения Темучина, который подчинил объединённые монгольские племена и в 1206 году был избран Чингисханом, и до первого поколения завоеваний после его смерти в 1227 году.
Мясо, молоко и трава
История кочевников всегда начинается с травы. Большие скопления кочевников не могли долго оставаться на одном месте, но война требовала сосредоточить людей и лошадей. Главными проблемами при таком сосредоточении становились калории в рационе степного воина и площадь пастбищ, необходимая большому табуну.
В отличие от государственных армий, у кочевых войск не существовало понятия официального суточного пайка. Но за отправную точку можно взять примерную калорийность рациона европейских государственных армий: около фунта мяса и фунта хлеба в день. Согласно современным калькуляторам калорийности и при условии, что мясо было свежим, такой паёк давал чуть меньше 2000 калорий в сутки. Его дополняли порцией спиртного и небольшим количеством сыра, масла, гороха и других продуктов.
Евразийские степные кочевники в дороге обычно питались молочными продуктами от лошадей и овец. Кобылье молоко они сбраживали в напиток, называемый по-монгольски айрагом, а по-тюркски кумысом; из овечьего делали йогурт, сырную пасту или творог. К этой основе добавляли баранину и мясо животных, добытых на охоте.
Евразийские степные кочевники в дороге обычно питались молочными продуктами.
Соотношение мяса и молочных продуктов менялось в течение года, но вместе они давали много калорий. Для расчёта баранины можно принять щедрую оценку в 60 фунтов мяса с овцы при 1340 калориях на фунт. Кобылье молоко тоже очень питательно, однако его количество зависело от сезона. Жеребята рождаются с середины июня до начала октября. По одной современной оценке, сверх потребностей жеребёнка кобыла даёт около 2,3 кварты молока в день. При 280 калориях на чашку это 2688 калорий в сутки.
Расчёты подтверждает почти современный монголам китайский источник, согласно которому одна кобыла могла ежедневно давать достаточно молока для трёх мужчин. Количество съедаемого монгольским воином мяса или молока зависело от времени года: больше молока в сезон рождения жеребят, больше мяса после того, как овцы нагуляли вес, и с приближением зимы. Но можно вывести своего рода среднее: полфунта баранины и две кварты питательного айрага в день, с небольшими сезонными отклонениями, давали не менее 3300 калорий — намного больше пайка современных автору западных армий.
Кочевники Евразийской степи обычно жили лагерями по 8–50 человек, окружёнными стадами, сезонно переходили с места на место и укрывались в герах — круглых, похожих на шатры жилищах, которые легко установить. Иллюстрация Уэйна Рейнольдса из книги Стивена Тёрнбулла «Монгольский воин, 1200–1350»; Osprey Publishing / Bloomsbury Press.
Жаждущие воины
О том, что воины ежедневно выпивали как минимум столько айрага, писал Иоанн де Плано Карпини — средневековый монах, который в конце 1240-х годов в качестве посланника к хану совершил путешествие в глубь Монгольской империи. Он особо отметил, что в сезон рождения жеребят монголы каждый день пили айраг «в огромном количестве». Другой европейский путешественник по Монгольской империи, Гильом де Рубрук, также утверждал, что в конце весны, летом и осенью главным продуктом было кобылье молоко. По словам Рубрука, одной овцой можно было накормить сто человек. Это весьма точно совпадает с нашими расчётами: овца действительно давала 120 порций по полфунта.
Историк Дэвид Морган нашёл свидетельства, по которым на полный сезон кампании могло требоваться 30 овец на солдата. Однако другой источник утверждает, что на весь Хорезмский поход — охвативший территории примерно современных Афганистана, Ирана, Туркменистана, Узбекистана и других стран и продолжавшийся с 1219 по 1221 год — понадобилось лишь три сушёные овечьи туши на десять человек. При этом ни один расчёт не учитывает йогурт из овечьего молока и дополнительное мясо с охоты.
Столь скромное количество пищи давало много калорий. Но сколько животных требовалось даже для этого сравнительно небольшого рациона? И, в конечном счёте, сколько акров травы требовалось животным?
Сколько лошадей и овец?
Документальные свидетельства о монголах в походе расходятся: каждый воин мог вести с собой от двух до восемнадцати лошадей. Разброс огромен, но большинство историков сходится на пяти или шести — главным образом кобылах с несколькими меринами. Кроме того, существуют надёжные свидетельства, что по крайней мере в имперских походах монголы гнали с армией овец, даже когда двигались особенно быстро.
Более скудные свидетельства о других степных народах со сходными системами пропитания и логистики подтверждают, что овец брали с собой и в быстрые переходы. Например, древнегреческий историк Геродот в рассказе о защите кочевниками-скифами своей земли от персов намекает, что рядом с армией всегда имелись овечьи стада. Историк Джон Массон-Смит-младший полагает, что монгольские армии применяли в основном две схемы снабжения. Первая обслуживала сравнительно быстрые оперативные колонны, жившие главным образом за счёт лошадей и, возможно, некоторого количества овец; её можно назвать чистой «логистикой сменных лошадей». При второй армию сопровождали а’уруги — множество женщин, стад и запряжённых волами повозок, часть которых везла осадное снаряжение.
Боевые операции, включая уже описанное вторжение в Венгрию, проводились на переднем крае более масштабных передвижений, а потому опирались главным образом на логистику сменных лошадей. Монгольская армия, зимовавшая в западной степи в 1240 году, вероятно, снабжалась полноценными а’уругами. Но когда в 1241 году она направилась к Венгрии — сначала через нетронутые и бережно сохранённые на четыре-пять дней пути пастбища, затем через Карпаты, — её логистика, вероятно, почти полностью опиралась на сменных лошадей.
Что касается производства пищи, пять лошадей и одна овца на солдата давали около 120 дней мясного рациона из расчёта полфунта в день — разумеется, группа воинов делила одну овцу, затем забивала овцу следующего товарища и так далее — и 280 дней айрага. Обычная предельная нагрузка степной лошади составляла около ста фунтов; всадник поочерёдно менял лошадей, давая им отдых. Если учесть, что часть молока можно было запасать в те периоды, когда кобылы давали его больше, чем люди успевали выпить, расчёт прекрасно согласуется с документальными свидетельствами о пяти лошадях на воина: на одной ехали, две несли грузы — накапливавшийся айраг, сушёное мясо, доспехи и прочее, — ещё две отдыхали без поклажи.
Итак, на первый вопрос мы ответили: пять лошадей и одна-две овцы могли кормить степного воина на протяжении кампании длительностью до двух третей года. Но сколько травы требовал даже такой минимум?
Особые лошади
Степные лошади уникальны тем, что могут питаться одной травой; овцы столь же выносливы и неприхотливы. Если спросить современных монгольских кочевников, сколько травы нужно их стадам, они обычно отвечают: «Смотря по обстоятельствам». И всё действительно зависело от обстоятельств, особенно в походе: менялись местность и погода, а из-за размаха монгольских кампаний — ещё и широта.
Слева показано, как на подходе к Венгрии монгольские армии двигались по свежим пастбищам: лошади наедались травой и затем ещё несколько дней обеспечивали воинов пищей. Справа — как Хулагу разделил армию на три крыла, левое, правое и ханский центр, для последнего перехода к Багдаду. Карты Брайана Уокера.
Можно не погружаться в сложные и ненадёжные расчёты того, сколько акров травы требовалось лошади в определённый год, а обратиться к важным документальным свидетельствам о том, как приходилось двигаться и рассредоточиваться царским кочевым ставкам, даже не участвовавшим в военных действиях.
Кристофер Этвуд восстановил маршрут Онг-хана, правителя кереитов XII века — тюрко-монгольского народа, позднее побеждённого Чингисханом и включённого в монгольскую конфедерацию. Двигаясь с войском по сезонному кочевому маршруту, Онг-хан разделил его на три части: собственно свиту правителя, левое и правое крыло. Это был не поход, хотя Онг-хан и сохранял бдительность, поэтому разделение, вероятнее всего, диктовалось одной лишь потребностью в пастбищах.
Сходным образом царский лагерь Батыя, или ордо, в западных степях после завоевания Венгрии — а это, необходимо подчеркнуть, было огромное скопление людей — ежедневно получал кобылье молоко из тридцати лагерей-спутников. Каждый находился в дне пути и пас стадо из ста кобыл.
Показательно, что правившие после Чингисхана преемники использовали иной вид имперского странствования. Их перемещения должны были демонстрировать политическую власть над уже покорённой территорией. Это не было ни необходимым для пастбищного хозяйства кочевьем, ни запланированным движением армии в походе. Такая намеренная политическая передислокация большого числа людей — ханского двора и телохранителей — не обязательно следовала сезонам, поэтому ханам пришлось построить логистическую систему, доставлявшую пищу в каждую ставку.
Их перемещения должны были демонстрировать власть над уже покорённой территорией.
Небольшим степным отрядам в межплеменных войнах было сравнительно легко учитывать пределы пастбищ — при условии, что они продолжали двигаться. Но с появлением конфедераций и завоеваний степные армии выросли настолько, что на марше их приходилось разделять.
Историки до сих пор спорят о точной численности монгольских армий, но расчёт потребных пастбищ ясно показывает: армии завоевателей, насчитывавшие как минимум десятки тысяч человек, были вынуждены рассредоточиваться по степи, чтобы прокормиться, и постоянно двигаться. К счастью для монголов, в степи давно существовала традиция делить войско на подразделения из 10, 100, 1000 и 10 000 человек. По-монгольски их называли соответственно арбан, жагун, минган и тумен, а несколько туменов — тумет. Как и во многих других случаях военной истории, эти цифры оставались недостижимым идеалом. Но система создавала сравнительно единообразный механизм распределения сил по местности: один тумен здесь, другой там и так далее. Этим они отличались от временных подразделений современных им средневековых армий, чья численность всего лишь отражала политический вес и размер личной свиты возглавлявшего их знатного человека. Командиры туменов были крупными фигурами имперской армии, поэтому появление или уход важного имени в источниках обычно означает и перемещение его тумена.
Воины на охоте
Ещё одна черта кочевого уклада благоприятствовала распределённым военным операциям. Общая охота — важнейший политический и культурный институт степи — начиналась с того, что всадники выстраивались огромной линией и двигались по равнине, гоня перед собой зверей. Края линии продвигались быстрее и загибались навстречу друг другу, постепенно превращая её в круг. Всадники сгоняли животных на всё меньшее пространство, пока правитель не отдавал приказ начать убивать добычу.
Эта загонная охота, известная как нерге, оказалась применима на войне и на тактическом, и на оперативном уровне. Концы линии на ханской охоте могли скрываться друг от друга за горизонтом, поэтому кочевники регулярно упражнялись в согласованном движении, даже не видя друг друга. Судя по всему, монголы — и, вероятно, другие кочевые армии — увеличили нерге до оперативного масштаба. Их рассредоточенные тумены двигались на большие расстояния, чтобы вытеснить, расстроить и в итоге окружить более медленного противника, обычно собранного в единую армию.
Монголы превратили загонную охоту, известную как нерге, в военный приём.
Другие травоядные
Описания походов других кочевых народов показывают, насколько распространёнными были логистика травы и следовавшие из неё рассредоточенные операции — по крайней мере, когда армии становились достаточно велики. Например, Геродотов рассказ о защите скифами родины от персидского вторжения, по-видимому, показывает, как легко кочевники могли разделяться и вновь соединяться во время оборонительных операций в степи. Из его повествования ясно, что персидская армия наступала обычным для оседлых государств способом — как единое целое.
Оказавшись в степи, персы стали преследовать разделившуюся скифскую армию, которая отступала в глубь страны и опустошала местность перед ними. Однажды персы погнались за скифским отрядом, но не сумели его настичь и оказались втянуты в бесплодную погоню, заодно вызвав гнев прежде нейтральных племён. Геродот постоянно рассказывает, как скифы меняли направление, разделялись и вновь соединялись. В какой-то момент они действовали по меньшей мере тремя отдельными отрядами, которые могли сосредоточиться для удара по деморализованной персидской армии или неожиданно выступить против оставленной персами охраны моста.
Поход на Багдад
Вернувшись к монголам, мы можем проследить целый сезон наступательной кампании: от выхода из рассредоточенного зимнего лагеря до раздельных действий подразделений — туменов — во время похода внука Чингисхана Хулагу на Багдад в 1257–1258 годах. Кампания в более широком смысле началась гораздо раньше, в 1255 году, когда Хулагу и его армия вышли из Монголии. Далеко впереди двигалось множество разведчиков и имперских чиновников, обеспечивавших пастбища на долгом переходе через степь к исходному рубежу на южном берегу Каспийского моря.
Стоявшие по пути монгольские оккупационные войска буквально отводили в сторону, чтобы их обычные пастбища остались свободны для прохода ханской армии. В этом долгом медленном марше армию сопровождал полный «обоз» — а’уруги. Однако на некоторых этапах она на месяц и дольше вырывалась вперёд в коротких наступательных кампаниях, главным образом против крепостей ассасинов — исламского религиозно-военного ордена в Персии.
Наконец, зимой 1256–1257 годов Хулагу встал на зимовку у южного берега Каспия. Следует полагать, что лагерь был распределённым, а войска рассеялись по окрестностям. Реконструкция похода Джоном Массоном-Смитом показывает: хотя главные письменные источники следуют за ханской армией, словно та была единым целым, в действительности все силы шли отдельными группами. В записях появляются дополнительные тумены, которые, вероятно, двигались отдельно от ханской армии или вообще прибыли из других частей империи. Они переходили под непосредственное командование Хулагу при подходе к ассасинам, а затем — к Багдаду.
Помимо частично сосредоточенной армии Хулагу у Каспия, с запада — вероятно, из Анатолии — пришли ещё два тумена и приблизились к Багдаду с севера. Для последнего перехода к городу Хулагу разделил собственную армию на три крыла: левое, правое и ханский центр. Каждое подошло к Багдаду с отдельного направления, сметая оборону и не позволяя войскам халифата понять, откуда исходит главная угроза. Исход был почти предрешён, оставалось лишь дождаться завершения осады. Её сделало возможным медленное продвижение а’уругов: они доставили осадное снаряжение, которое обслуживали солдаты оседлых народов и войска-«корм для стрел» из уже покорённых стран.
Стальная конная статуя Чингисхана высотой 131 фут установлена над туристическим центром на берегу реки Туул в Цонжин-Болдоге, Монголия. Фото: Приахин Михаил / Alamy Stock Photo.
Таким образом, имперские армии монголов — и, скорее всего, их степные предшественники и наследники — естественным образом практиковали синхронные раздельные операции ради единой стратегической цели. Логистика травы побуждала широко рассредоточивать силы. Традиционная тактика охоты придавала форму широко разнесённым операциям по окружению. Вместе они приносили решительные стратегические результаты.
Сохранились ли монгольские приёмы?
Некоторые историки предполагают, что эти приёмы и возможности сохранялись у степных народов до XIX века, повлияли на русскую армию и, возможно, в конечном счёте даже сказались на позднейшем появлении оперативного искусства в Советском Союзе после Первой мировой войны. Расширяясь в XIX веке по степи, Российская империя сталкивалась и боролась с множеством кочевых народов — узбеками, казахами, монголами и другими. Многие по-прежнему заявляли о прямом политическом и кровном происхождении от империи Чингисхана и продолжали сражаться в традициях степной кочевой конницы.
Чтобы справиться с подвижностью этих сил и огромными расстояниями, русской армии пришлось приспосабливаться, и значительная её часть стала походить на степную конницу. Опыт борьбы с широкими, самодостаточными охватами кочевников, рассчитанными на окружение и изматывание более медленных армий оседлых народов, вошёл в программу подготовки русской императорской армии.
Русское исследование кочевого способа войны, впервые опубликованное в 1846 году и переработанное в 1875-м, использовалось как учебник в Николаевской академии Генерального штаба. Через эту работу кочевой способ войны, вероятно, повлиял на ключевых деятелей ранней Красной армии, особенно на маршала Михаила Тухачевского.
«На протяжении… трёх столетий идея использовать подвижность и массу для глубокого и решительного удара, — отмечал историк Брюс Меннинг, — оставалась поразительно постоянной в русской военной мысли, пусть и не всегда на практике».
Меннинг особо указывал на давнюю практику русских армий: крупные самостоятельные соединения конницы наносили глубокие удары по тылам врага и сеяли замешательство.
Дальнейшая часть истории известна лучше. Тухачевский и его последователи разработали теорию «глубокого боя» — отчасти в ответ на позиционный тупик Первой мировой, но также под сильным влиянием необходимости действовать на огромных расстояниях Восточного фронта. Цели глубокого боя во многом совпадали с монгольскими методами: глубоко проникающие колонны вытесняли защитников, нарушали их способность реагировать и окружали, сохраняя логистическую самостоятельность на протяжении всего прорыва.
Эти идеи, в свою очередь, повлияли на зарождавшуюся теорию бронетанковых войск межвоенной Германии. В 1930-е годы германские военные обучались в Советском Союзе, поскольку Версальский договор запрещал Германии иметь танки. Немецкая Bewegungskrieg — «манёвренная война», широко известная как блицкриг, — развивалась собственным доктринальным путём и, несомненно, получила большую известность.
Однако полностью сложившаяся советская доктрина в действительности была намного сложнее и гораздо реалистичнее учитывала проблемы логистики и последовательных общевойсковых операций. В конце концов именно советская формулировка «оперативного искусства» медленно проникла в книги и наставления, а затем — в подготовку американской армии 1980-х годов.
И всё это — из-за логистики травы.
Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.