Одинокий город, часть II: у настоящих городов есть изгибы
На прошлой неделе мы рассмотрели модель сельской округи «идеального города». Сегодня добавим к ней несколько усложнений — напомню, наш идеальный город стоял на совершенно плоской равнине с одинаково плодородной землёй — и посмотрим, как они меняют способы использования земли, а значит, и облик местности за городом. Наконец, в конце я хочу подробнее объяснить, почему образ «одинокого города» искажает наше представление о прежних обществах и почему это дурная привычка спекулятивной литературы.
Для начала вернём нашу модель идеального города:
Схема модели фон Тюнена из «Изолированного государства» по Морли (1996), с. 62. Земледельческое кольцо разделено по интенсивности на интенсивное, залежное и трёхпольное хозяйство, но для простоты я их объединил. Земледельческая зона шире, потому что в действительности она обычно занимала большую площадь. Постепенное ослабление цвета в зоне скотоводства обозначает переход от оседлого пастбищного хозяйства к отгонному.
Главная особенность всей модели в том, что интенсивность использования земли растёт по мере приближения к рыночному центру — из-за значения транспортных издержек. Низкоплотное использование вроде скотоводства оттесняется наружу, тогда как высокоплотное — часто требующее много труда, инфраструктуры или расходов — притягивается к центру.
Но ключевое здесь то, что господствующая сила — транспортные издержки. Всё, что меняет эти издержки, будет искажать модель. Начнём с созданного человеком ландшафта.
Дороги и тропы
Дорожная сеть меняет нашу аккуратную круговую модель именно так, как можно ожидать: с точки зрения транспортных издержек земля вдоль дорог оказывается «ближе» к рыночному центру, чем расположенная в стороне. Поэтому возле города строения за стенами словно «льнут» к дорогам:
Эксетер, 1617 год, из «Атласа городов земного мира» (Civitates orbis terrarum) Георга Брауна (1572–1617). Изображение предоставлено исследовательским проектом Historic Cities. Обратите внимание, как здания и поля за стенами «льнут» к дорогам, тогда как землю без доступа к дороге используют меньше или не столь интенсивно.
Не все дороги одинаковы, поэтому существует иерархия дорог и троп. Самые простые из них сегодня называют «народными тропами» (desire paths): там, где кратчайшим или самым лёгким пешим маршрутом между двумя точками прошло достаточно людей, трава вытоптана, а земля утрамбована, и идти становится легче. В том, что литература о планировании считает такие тропы нежелательным отклонением от «нормальных» благоустроенных путей, есть доля иронии: на самом деле народные тропы и были первоначальной формой дорог.
В сельскохозяйственном ландшафте большинство таких простых троп соединяет деревню с удалёнными полями. Дорожки и пути могут образовывать весьма сложную сеть, потому что следуют за реальными перемещениями людей. Это видно на современной карте окрестностей деревни Мариели в Мессении, Греция:
Карты из статьи У. Ли «Pylos Regional Archaeological Project, Part IV: Change and the Human Landscape in a Modern Greek Village in Messenia», Hesperia 70.1 (2001), с. 49–98. Тропы соединяют поля — в этом краю прежде всего сады — и ведут в соседние деревни. Густая дорожная сеть на северо-востоке карты объясняется тем, что там лежит большая часть деревенской территории Мариели. В указанной статье есть карта границ между Мариели и соседними деревнями.
Такие тропы, в разной степени улучшенные человеком, будут вновь и вновь расходиться от города. Здесь действует обратная связь: высокая плотность населения увеличивает число путей, а пути, в свою очередь, «приближают» землю к тем местам, которые связывают. Поэтому окрестности города, где население наиболее плотно, не выглядят пустыми, как равнины Хайгардена, а покрыты буйной сетью стихийных и спланированных дорог.
До сих пор не могу отделаться от мысли, что Хайгарден — якобы самый плодородный край Вестероса — совершенно лишён ферм. А Джейме, похоже, ведёт здесь войско в боевом строю, не встречая сопротивления и преодолевая несколько миль открытого поля. Солдаты, должно быть, в восторге от необходимости всё это время топать сомкнутыми рядами. Почему он не подошёл к городу по дороге? Наверное, тогда не получилось бы отдать дань «Спартаку» 1960 года.
На фоне этих стихийно протоптанных путей нужно разместить и целенаправленно построенную инфраструктуру, упомянутую в первой части: римские дороги, Персидскую царскую дорогу и тому подобное. Важно, что крупные благоустроенные дороги редко задумывались ради экономики. Персидская царская дорога имела прежде всего административное и военное назначение, как и римская дорожная сеть. Их строили не для того, чтобы уменьшить фактическое расстояние до рыночного центра, но они всё равно его уменьшали.
Воздействие таких дорог можно увидеть археологически. Исторически они обычно появляются довольно поздно и меняют уже существующую картину расселения, поэтому мы способны проследить, как дороги заставляют центры населения перемещаться. Дж. Б. Уорд-Перкинс посвятил этому увлекательное исследование Этрурии — «Etruscan Towns, Roman Roads and Medieval Villages» в The Geographical Journal 128 (1962). Римские дороги, построенные там в конце III века до н. э., постепенно изменили расселение, притягивая людей к себе: старые центры и деревни вдали от дорог сокращались, а у дорог возникали новые.
Конечно, дороги прокладывают не случайно: они обычно связывают важные места. Так возникает самоподдерживающаяся структура. Местные рынки соединяются дорогами друг с другом и с более крупными рыночными центрами, а это повышает интенсивность землепользования вокруг связанных узлов, вместе с ней — численность населения и, следовательно, притяжение рынка. Получается почти буквальная зависимость от пройденного пути: города и рыночные центры в конце концов редко основывали по экономическим причинам — об этом была первая часть. Но даже когда первоначальная функция приходит в упадок, они могут сохраниться благодаря уже существующим дорогам и инфраструктуре. Это видно по поселениям на вершинах холмов, которые когда-то возникли ради обороны, но продолжали существовать в Римской империи и после того, как легионы отодвинули угрозу на сотни миль.
Ещё один важный вопрос — как дорогами пользуются животные. В первой части на внешнем краю идеального города находилась зона пастбищ и, возможно, сезонного отгонного скотоводства. Местные пастухи совершают перемещения двух основных видов. Во-первых, при отгонном хозяйстве они предсказуемо переходят между верхними и нижними пастбищами по хорошо утоптанным тропам. Поэтому, хотя сеть путей редеет по мере удаления от рыночного центра и соответствующего снижения численности населения, она не исчезает, пока мы не поднимемся далеко в верхние летние пастбища.
Другое движение — перегон стад с окраин нашей модели в рыночный центр на продажу. Сначала оно идёт по сети троп, но вскоре переходит на большие дороги, по которым пастухи ведут стада в деревни и даже города. Отсюда появляются ограды и живые изгороди: земледельцы у дороги не хотят, чтобы животные забредали на поля и съедали весь аппетитный урожай. Такой рисунок улучшений виден на плане Эксетера выше. Поля вдоль дорог огорожены — присмотритесь, — либо сами дома отделяют их от дороги, тогда как участки в стороне имеют гораздо менее серьёзные границы:
Фрагмент приведённого выше плана Эксетера. У полей между дорогами, в левом верхнем углу, стоят хорошие большие ограды, тогда как вдали от дорог, в правом нижнем углу, ограды меньше или отсутствуют вовсе.
Подведём итог. От большого города или даже крупного замка с посадом во все стороны расходятся дороги и тропы, большинство из которых следует путём наименьшего сопротивления, потому что их протоптало постоянное движение. Внешняя застройка, а нередко и целые деревни, тяготеет к большим дорогам и одновременно порождает собственную паутину троп; если те становятся достаточно важны, вдоль них тоже появляются здания.
Через этот ландшафт проходят крупные дороги, связывающие важные центры, но часто они пересекают или огибают меньшие поселения — например деревни, «выросшие» вокруг дороги. Полям выгодно находиться у дороги, однако при заметном движении животных — а оно почти наверняка будет заметным — потребуется какая-нибудь преграда. Её вид зависит от края: на каменистой почве ждите простых стен сухой кладки или живых изгородей, в других местах — деревянных заборов либо сочетания этих способов.
А если городские стены всё-таки нужны…
Итак, дороги должны облегчать движение. А что насчёт стен, призванных ему помешать? Часто предполагают, будто стены закупоривают город, словно бутылку: за ними нет домов, а внутри — полей. Так показаны города «Игры престолов» — в некоторых сценах за Королевской Гаванью есть считаные постройки, — а также Эдорас и Минас-Тирит в фильмах «Властелин колец». В книгах Толкин ясно пишет, что Пеленнор плотно освоен. Но исторически мы видим совсем другое.
Лион — с латинским названием Лугдунум — в 1572 году, из «Атласа городов земного мира» Георга Брауна (1572–1617). Изображение предоставлено исследовательским проектом Historic Cities. И садово-огородная, и лесная зоны в основном находятся внутри стен. А в преддверии следующего раздела обратите внимание, как поселение тянется не только вдоль дорог, но и вдоль самой реки.
Во-первых, как видно на плане Лиона, внутри стен некоторых городов оставалось много открытой земли. Стены часто прокладывали с учётом особенностей рельефа, которые вовсе не обязаны точно совпадать с размером города. На картах в этой и предыдущей статье легко увидеть, что садово-огородная зона особенно часто занимала значительное пространство внутри стен. В римских, а позднее итальянских городах небольшие рыночные огороды — по-латыни hortus, по-итальянски orto, хотя hortus мог означать и другие виды сада — часто располагались внутри укреплений на любом доступном месте, нередко в огороженных дворах при домах.
В поселениях с меньшей плотностью населения внутри стен могло находиться лесоводство и даже земледелие. На плане Лиона выше видно несколько лесных пастбищ — скоро мы поговорим о таком сочетании — внутри укреплений. Галльские оппиды (единственное число — оппидум), укреплённые города на вершинах холмов, часто заключали внутри стен целые усадьбы знатных семейств вместе с меньшими жилищами менее знатных жителей. Такое устройство говорит и о социальной организации галлов, и о назначении самого оппидума. Реконструкции Бибракты, например, обычно показывают не только значительные пустые пространства внутри укреплений, но и жилища простолюдинов снаружи. Задумайтесь о распределении власти, если стена защищает корову знатного семейства, но не семью незнатного человека.
Внутри городской стены могли находиться и другие сельскохозяйственные земли. В «Эпосе о Гильгамеше» герой хвалится возведёнными им стенами Урука, охватывающими свыше трёх квадратных миль: «Квадратная миля — город, квадратная миля — сады, квадратная миля — глиняные карьеры, а ещё открытая земля храма Иштар. Три квадратные мили и открытая земля составляют Урук» (перевод на английский Стефани Далли, Myths from Mesopotamia, 2000). Здесь стоит остерегаться эпического преувеличения и упрощения, но стена Урука около 2000 года до н. э. действительно имела периметр девять километров, и застроено было далеко не всё пространство внутри.
Как вы, вероятно, уже догадались, второе предположение — что снаружи стен нет зданий — тоже не выдерживает проверки. Города растут и «выплёскиваются» за стены, когда внутри становится тесно и дорого. Это не значит, что стены ни на что не влияют. На исторических картах можно заметить, что они разрывают паутину троп и дорог, сводя её к нескольким воротам. Поэтому население за стенами сосредоточивается у ворот, а не распределяется равномерно по периметру.
Главное здесь то, что круг рыночного центра на схеме идеального города не обязательно совпадает с городскими стенами. Нередко стены пересекают лесную и садово-огородную зоны. В других случаях — особенно в огромных городах вроде Рима I века — город полностью перерастает старые стены и расползается за них. Разумеется, многое зависит от безопасности: город вдали от любой границы, чувствующий себя защищённым, скорее останется без стен или разрастётся за них, не расширяя укрепления.
Севилья, 1588 год, из «Атласа городов земного мира» Георга Брауна (1572–1617). Изображение предоставлено исследовательским проектом Historic Cities. К этому времени город настолько перерос стены, что за укреплениями вдоль воды возникла плотная городская застройка. Обратите внимание и на деревни справа и слева вверху.
(Замечание: в некоторых городах действовали правила, требовавшие оставлять перед стенами свободную полосу. Особенно часто они встречались в раннее Новое время у городов, защищённых бастионными укреплениями trace italienne, которым для эффективной работы требовались открытые сектора обстрела.)
Созданный человеком ландшафт заметно влияет на землепользование и облик городской окраины, но его воздействие меркнет рядом с природным рельефом. Перейдём к нему.
Синие магистрали: реки и моря
Как мы уже обсуждали, все рассмотренные схемы землепользования определяются транспортными издержками — хотя ниже дойдём и до факторов, не связанных с перевозкой. Культура автомобилей, автобусов и поездов приучила нас видеть в воде препятствие: через реки нужны мосты, озёра приходится объезжать и так далее. Но при перевозке грузов в доиндустриальном мире дело обстояло совсем не так. Вода чаще служила магистралью.
Обычные оценки стоимости перевозки выводят из Эдикта о ценах Диоклетиана — позднеримского закона, устанавливавшего стандартные цены, в том числе на транспорт. Экстраполяция его данных показывает, что перевозка по реке стоила примерно в пять раз дешевле сухопутной. Даже вверх по течению тягловое животное, шагая по бечевнику вдоль берега, может тащить гораздо более тяжёлую баржу, чем повозку; вниз по течению тянуть вообще не требуется.
Поэтому зоны плотного внутреннего расселения вытягиваются вдоль реки намного дальше. Metropolis and Hinterland Морли — для любопытных, страница 84 — даёт представление о масштабе по упоминаниям выращивания фруктов и овощей в римском субурбии в древних источниках. Все названные места тесно привязаны к водосборному бассейну протекающего через Рим Тибра, хотя могут находиться в двадцати милях от собственно города — правда, в самостоятельных поселениях, некоторые из которых довольно велики. В столь же удалённых местах, связанных с Римом только дорогами, источники, напротив, упоминают виноградники — несомненно земледельческую зону.
Кроме того, реки дают воду для орошения, снижая стоимость интенсивного земледелия. Почти любой крупный центр населения будет стоять на реке или совсем рядом: человеку нужно много пресной воды. Можно уверенно предположить, что по сравнению с окружающей местностью бассейн этой реки обрабатывают очень интенсивно и заселяют очень плотно.
Морской путь ещё быстрее. Перевозка морем стоила примерно в двадцать раз дешевле сухопутной — и, следовательно, примерно в четыре раза дешевле речной. Один из самых наглядных примеров воздействия моря на городскую округу даёт Рим. В I веке в нём жило почти миллион человек, поэтому его потребность в пище была огромна. Тибр оставался судоходным до Остии, римского порта на побережье, и обеспечивал городу сравнительно лёгкий выход к морю.
С точки зрения затрат на перевозку зерно из Клузия — восемьдесят миль от центра Рима по суше, пусть и по хорошим дорогам — доставить в город стоило бы в несколько раз дороже, чем зерно из Карфагена, расположенного в 380 милях морского пути. Маршруты можно сравнить в проекте ORBIS Стэнфордского университета. Поэтому земледельческий пояс Рима совсем не походил на круг. Центральная горная цепь Италии, Апеннины, затрудняла сухопутную перевозку зерна из восточной части полуострова, лежавшей менее чем в ста милях, зато зерно с Сицилии, из Северной Африки и даже Египта можно было выгодно доставлять в римский порт. Морли, на мой взгляд убедительно, утверждает, что это усиливало земледелие на огромной, но отнюдь не равномерной и не круглой территории вокруг города.
Итак, реки искажают нашу идеальную модель подобно дорогам, но гораздо сильнее. Дополнительная ценность рек как источников воды для орошения означает, что вдоль них население, вероятно, будет намного плотнее, чем на таком же сухопутном расстоянии. Для крупных городов доступ к морю ещё больше усложняет картину, поскольку позволяет в сущности перенести сельскохозяйственную округу — зерно хорошо хранится и легко перевозится кораблями — на далёкие берега.
Малопродуктивные земли
Я уже несколько раз употребил выражение «малопродуктивные для земледелия земли» или просто «малопродуктивные земли», и теперь пора объяснить, что я имею в виду. До сих пор мы предполагали, что перед нами плоская равнина, вся земля которой одинаково пригодна для обработки. Реки внесли в картину первое усложнение: благодаря пресной воде они упрощают орошение и тем самым делают окружающую землю более пригодной для земледелия.
Но существует множество других факторов. Количество осадков чрезвычайно важно, как и доступность речной воды. Важен и тип почвы, причём для разных культур по-разному: ячмень хорошо растёт на почве, слишком тяжёлой или сухой для пшеницы, а несколько знакомых виноделов утверждали мне, что лучшее вино получается из винограда, которому приходится немного побороться за выживание. Важны перепады высоты: земледельцу обычно нужны ровные поля для пахоты и орошения, поэтому на холмах часто нарезают террасы, превращая один склон во множество маленьких плоских участков. Наконец, землю могут по-прежнему покрывать деревья или камни, которые придётся убрать перед распашкой.
В разговорах о сельском хозяйстве малопродуктивной землёй обычно называют ту, которая по одному или нескольким из этих признаков хуже идеальной, но не совершенно бесплодна. При низком спросе её могут не использовать даже возле города: затраты на освоение не окупятся урожаем. Если город вырастет, положение способно измениться. Один из способов оценить рост населения прежних обществ без переписей — проследить, вводили ли малопродуктивную землю в обработку, что указывает на рост населения, или забрасывали, что говорит о сокращении; иногда это видно археологически. Однако малопродуктивную землю могут использовать для одного или сразу нескольких менее доходных занятий, чем интенсивное земледелие. В римском контексте на ней, похоже, часто выращивали ячмень: он обычно приносил меньше прибыли, чем пшеница, но всё же оставался достаточно выгодным для почвы, слишком бедной для более требовательной культуры.
На другое применение я уже намекал: нужные городу леса часто занимают пересечённую, холмистую или иначе непригодную для обычной пашни землю. Такой лес нередко используется сразу несколькими способами. Лесопастбищем называют сад или лес, одновременно служащий пастбищем для животных. В Северной Европе там часто пасли овец, а в Италии со времён Рима в леса и сады нередко выпускали свиней. Такие многоцелевые пространства позволяли получать разнообразные ценные продукты с малопродуктивных участков возле города, которые иначе использовались бы недостаточно.
Висамбур, 1550 год, из «Всеобщей космографии» (Cosmographiae Universalis, 1598) Себастьяна Мюнстера. Изображение предоставлено исследовательским проектом Historic Cities. Различия рельефа — высоты, качества почвы, доступа к реке — создают расходящуюся от города мозаику способов использования земли. По мере удаления интенсивность всё ещё явно падает, но внутри каждой зоны различия огромны.
На практике неодинаковое качество земли создаёт внутри и вокруг города участки более или менее интенсивного использования. Это особенно ясно видно на плане Висамбура выше. Сады и поля занимают ровные места, деревни льнут к дорогам, а холмы в основном оставлены под пастбища или леса. Так возникают небольшие островки большей и меньшей интенсивности.
Выводы: истории сельской округи
Разумеется, мы не обсудили и близко не все действующие здесь факторы. Мы оставили в стороне почти все схемы земледелия, кроме самых основных, и едва коснулись торговли. Надеюсь, позднее мы доберёмся до многих из этих тем, но завершить эту серию из двух частей я хочу возвращением к первоначальному вопросу.
Как же одиноко выглядит Винтерфелл! Ни крестьян, ни ферм, ни овец, которые могли бы составить ему компанию.
Как должна выглядеть земля вокруг исторического домодернего или фэнтезийного города — по крайней мере, в европейском контексте, на котором мы в основном сосредоточились?
Мне кажется, мы ответили на вопрос двумя способами. Во-первых, теоретически разобрали некоторые факторы, управляющие землепользованием. Во-вторых, обратились к свидетельствам первичных источников — изображениям европейских городов позднего Средневековья и раннего Нового времени, созданным в ту эпоху.
Земля за городом не пустовала. Напротив, её активно использовали; нередко продукция сельской округи была главной причиной, по которой город вообще возник. Города окружали меньшие поселения — деревни и даже небольшие городки, часто льнувшие к дорогам и стенам. Их окружало и то, что, заимствуя выражение Джона Лэндерса из The Field and the Forge (2005), можно назвать органической экономикой: расходящиеся кольца садово-огородного хозяйства, лесоводства, земледелия и скотоводства, форму которых меняли рельеф и транспортные издержки. Между ними лежала паутина дорог и троп, часто огороженных, чтобы удерживать животных.
Так лучше, правда? Теперь маленькие фермы и овечки могут уютно обнять город.
Важнее всего то, что эти места были полны людей, и именно это я хочу подчеркнуть. В наших одиноких городах прежде всего не хватает не ферм, полей или зданий, а людей. И не какой-то малой доли — большинства населения. Во многих частях средневековой Европы более 90% людей жили не в городе, а вокруг него, в сельской местности. В Римской империи доля горожан была несколько выше, но едва ли заметно превышала 10%. Даже в Италии, где находился сам Рим, Морли оценивает её не более чем примерно в 20%: всё ещё намного меньше половины, причём для Европы до 1750 года это абсолютный максимум.
Как я уже говорил, слепота к подавляющему большинству живших в сельской местности людей странным образом повторяет интересы и взгляды древней и средневековой элиты, оставившей нам большую часть источников о прошлом. Для римского сенатора или средневекового лорда единственные люди, которые «имели значение», жили в городах, замках и городках; крестьянство не считалось важным. Такое пренебрежение часто открыто сочеталось с презрением элиты к простолюдинам, выраженным в нравственных категориях. Например, «коварный крестьянин» — общее место средневековой литературы элит. Вероятно, крестьяне могли бы добавить к перечню алчных и жестоких лордов, но их никто не спрашивал.
Одинокие города нашего вымысла доводят эту склонность до одиннадцати: крестьян не просто игнорируют, их полностью стирают из сельской местности, оставляя мир, который, кажется, состоит только из элит — рыцарей, знати и их прихлебателей — и больше ни из кого. Нам могут рассказать, что округу грабят, но мы редко, если вообще когда-нибудь, видим её и живущих там людей, а уж тем более знакомимся с ними. Возьмите «Песнь льда и огня»: это повествование о разрушительности войны, но мы видим разрушение исключительно глазами воинской элиты. Ни один персонаж, от лица которого ведётся повествование, не крестьянин. Несколько героев — простолюдины, ставшие воинами, но это не совсем то же самое, да и появляются они лишь в коротких прологах. Толкин показывает нам печальную эвакуацию Пеленнора перед осадой Гондора, а Питер Джексон полностью её убирает, хотя мы и получаем несколько кадров с безымянными паникующими горожанами, вся личность которых сводится к роли Статиста № 743.
С этим связана одна из худших склонностей, которые я замечаю у собственных студентов: привычка бездумно отождествлять себя с элитами прошлого, видеть в себе рыцаря, знатного человека, сенатора — но не земледельца, ремесленника, пастуха или мелкого торговца. Слишком часто студенты с ужасом читают о классовом презрении римских аристократов или знатных средневековых трубадуров, а затем, размышляя о прошлом, неосознанно воспроизводят тот же образ мысли — обычно из глупого предположения, будто знать была умна, а крестьяне глупы. Такое отношение, заметьте, усвоенное ненамеренно и неосознанно, отравляет не только изучение истории, но и ответственное гражданство и руководство в реальном мире.
В землях за пределами уже не столь одиноких городов можно рассказать множество историй. Часто ли мы видим исторические события или фэнтезийные эпосы глазами простых людей — земледельца, на чьём поле развернулась битва, рядового солдата, которого призвали или наняли воевать? Почти никогда. Единственный недавний дерзкий контрпример, который приходит мне в голову, — Kingdom Come: Deliverance, хотя главный герой и там чертовски быстро становится профессиональным воином. И всё же увидеть разграбление города глазами беспомощного, беззащитного сына кузнеца — необычный способ показать событие. Возможно, нам стоит чаще рассказывать такие истории. И, возможно, для начала достаточно просто вернуть крестьян в их сельскую округу.
На следующей неделе: что-нибудь другое! Вероятно, боевые слоны — но, если я не успею подготовить материал, может быть и иная тема.
Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.