Путешествие по творчеству Бертрана де Борна: воинские ценности окситанской знати XII века

Автор: Bret Devereaux

Перевод: Codex по инструкциям Антона "Palant" Палихова

11 ноября 2026 г.

Bret Devereaux Исторические реалии Миростроение Перевод Путешествия Сражение Теория НРИ

На этой неделе мы снова отправляемся в путешествие по произведениям средневекового автора — на сей раз окситанского аристократа и трубадура Бертрана де Борна. Эту статью стоит читать вместе с нашим путешествием по сочинениям Дуоды из Юзеса: оба автора воплощают ценности и образ мыслей средневековой европейской аристократии, хотя Дуода писала примерно за 350 лет до Бертрана. Я особенно хочу поставить их рядом потому, что выраженные ими идеалы могут показаться современному читателю противоречивыми, однако они соседствовали в более широкой системе ценностей аристократической элиты — во Франции в частности и в средневековой Европе в целом. В некоторых отношениях между ними действительно существует напряжение, но в основном это не противоречие, а две стороны одной медали: именно неистовая преданность, которую превозносит Дуода, оправдывает и побуждает к неистовому насилию, которым упивается Бертран.

Как и в прошлый раз, я должен напомнить: мы читаем эти источники ради понимания, а не ради одобрения. Изучающий войну не обязательно любит её. Мы изучаем войны, чтобы их становилось меньше. И, откровенно говоря, как бы вы ни относились к военной истории, невозможно понять европейское Средневековье, не понимая военную аристократию, которая его формировала; а её невозможно понять, не разобравшись в её взгляде на войну.

В качестве окна в мир ценностей окситанской знати XII века — и шире, всей средневековой европейской знати — стихи Бертрана весьма информативны.

Предыстория

Автор. Бертран де Борн (родился около 1140 года, умер до 1215-го) был сеньором Отфора с 1178 года до своей смерти незадолго до 1215-го. По сравнению с семьёй Дуоды Бертран — к тому же живший несколькими веками позже; а несколько веков — срок немалый! — стоял чуть ниже в аристократической иерархии. Он был виконтом, что всё равно означало весьма высокое положение, и владел одним укреплённым поселением — читай, замком — и окружающей территорией. Конечно, для жителей деревень вокруг Отфора эта разница мало что значила: Бертран и его семья были государством, причём, вероятно, довольно внушительным. Чтобы понять Бертрана на боевом коне, лучше смотреть на него снизу вверх — глазами одного из многочисленных подданных на земле, пусть, скорее всего, с презрением и раздражением, — а не сверху вниз, с трона одного из немногих людей, стоявших выше него в общественной иерархии.

Небольшое замечание о титулах. Учебные обобщения и стратегические игры обычно предлагают упрощённые и упорядоченные системы средневековых титулов. Например, стройная и жёсткая цепочка Crusader Kings II «барон → граф → герцог → король → император» действует повсюду, хотя на самом деле нигде в точности не существовала. На практике система была куда запутаннее: в разных местах использовались разные, часто ситуативные порядки. Даже почтенная Википедия ради единообразия порой сглаживает этот беспорядок. Так, Вильгельма VIII Аквитанского она именует «герцогом» герцогства Аквитания, хотя некоторые документы эпохи — я имею в виду письма Гуго V де Лузиньяна, не претендуя на систематический обзор всех упоминаний Вильгельма, — называют его «графом аквитанцев». Местные системы титулов — английские эрлы, фрайхерры и маркграфы некоторых германоязычных областей и так далее — тоже не всегда аккуратно укладываются в «стандартную» французскую систему.

Отфор стоял на границе между французскими владениями английского короля и собственно Францией, поэтому Бертран оказывался на переднем крае частых войн между ними. Кроме того, он регулярно сражался с братом Константином за сам Отфор, а в свободное время успел повоевать из-за английского престолонаследия. Бертран поддерживал Генриха Молодого Короля, а не будущего Ричарда I, из-за чего вступил в конфликт с их отцом Генрихом II. Таким образом, Бертран почти постоянно воевал — от мелких семейных распрей до участия в королевских войнах. Для понимания стихотворения этот контекст крайне важен.

Карта Франции 1180 года

Карта из Википедии: Франция в 1180 году; владения английского короля показаны оттенками красного. Если приблизить карту, Отфор — он здесь не отмечен — окажется немного севернее и западнее Перигё, под буквой Q в слове d’Aquitaine.

Но между сражениями, заполнявшими его плотное расписание буквально всё чёртово время, Бертран написал около сорока песен, хотя авторство некоторых спорно, и стал одним из главных окситанских трубадуров XII века. Трубадуры сочиняли и исполняли окситанскую лирическую поэзию, примечательную по целому ряду причин. Возможно, важнее всего то, что они писали на окситанском — точнее, староокситанском, — а не на латыни. Учёное выражение «на народном языке» означает именно это: на местном языке. Для той эпохи это серьёзный сдвиг. Современные им и несколько более ранние chansons de geste, «песни о деяниях» наподобие «Песни о Роланде», тоже создавались на народном языке, обычно старофранцузском.

Темы песен трубадуров различались, но в основном вращались вокруг интересов аристократии: любви, рыцарства и войны, причём любовь встречалась чаще всего. Самым ранним и распространённым поэтическим жанром была кансона (canso) — сравнительно строгая форма, в каждой строфе которой сохранялись число слогов и внутренняя схема рифм. Такие песни обычно выражали сильные чувства, нередко любовные, посредством ярких образов. Но сегодня нас интересует второй жанр — сирвента (sirventes), «песня слуги». Часто это была пародия на кансону; сирвенты нередко посвящались политике, а насмешливая или пародийная форма смягчала политическую остроту темы.

Наша песня на этой неделе одновременно представляет собой уморительную пародию на любовные образы множества кансон и политический призыв — а ещё, мягко говоря, поразительное заявление о ценностях. Впервые я встретил её студентом в хрестоматии Розенвейн Reading the Middle Ages (2006), где она помещена рядом с песней Жофре Рюделя «Когда дни долги в мае» (When the Days Are Long in May, 1125–1150). Такое соседство особенно подчёркивает пародию: Бертран заимствует мотивы куртуазной любви — весну, цветы и тому подобное — ради прославления войны.

Существует и третий распространённый жанр трубадурской песни — тенсона (tenso), построенная как спор или обмен репликами, часто, хотя и не всегда, между двумя поэтами, которые рассуждают о любви или этике. Честно говоря, я прочитал всего пару тенсон и не считаю себя достаточно компетентным, чтобы о них судить.

А теперь без дальнейших предисловий посмотрим на нашу песню.

Отрывок

Перевод с окситанского на английский: Фредерик Голдин, Lyrics of the Troubadours and Trouvères (1973). Перевод с английского на русский выполнен для этой публикации.

Люблю я радостную Пасху, когда листва и цвет рождаются, и веселит меня пенье птиц, чьи песни оглашают лес; и радуют меня на лугах раскинутые шатры и палатки; и велика моя радость, когда вдоль поля вижу строй рыцарей и коней, вооружённых для войны.

И рад я, когда застрельщики обращают людей и обозы в бегство; и рад я видеть, как следом идёт великая масса вооружённых; и сердце моё ликует, когда вижу осаду крепких замков, разрушенные, оседающие стены и войско у самой воды, со всех сторон охваченное рвами и частоколом из тесно вбитых крепких кольев.

И столь же радует меня сеньор, первым идущий в атаку: вооружённый, верхом, бесстрашный, своей доблестью господина он вселяет мужество в людей. Когда войска смешаются в бою, каждый должен быть готов, улыбаясь, следовать за ним: человек ничего не стоит, пока не обменялся ударами с врагом.

Булавы, мечи и расписные шлемы, пробитые, бесполезные щиты увидим мы, когда начнётся бой; множество вассалов, бьющих разом, и дико бродят без узды кони раненых и мёртвых. Вступив в сражение, пусть всякий, кто гордится знатным родом, думает лишь, как ломать руки и головы: лучше быть мёртвым, чем живым, но побеждённым.

Скажу вам: меньше наслаждения в еде, питье и сне, чем в криках с обеих сторон: «Вот они! Возьмём их!» чем в ржании коней без седоков во тьме, чем в воплях: «Помогите! Помогите!»; чем в зрелище малых и великих, падающих у рвов на траву, и обломков копий с шёлковыми флажками, торчащих из боков трупов.

Бароны, заложите замки, деревни и города, прежде, чем прекратите войны друг с другом. Папиоль [другой трубадур], ступай охотно и поспешно к моему господину Да-и-Нет — Ричарду I — и скажи, что слишком долго он прожил в мире!

Смысл

Песню можно читать на нескольких уровнях, и мы разберём их по очереди.

Начнём с самой сирвенты — с шутливой, сатирической стороны песни. Весенние образы, распускающиеся цветы и поющие птицы были обычным мотивом любовной поэзии трубадуров, поэтому первая строфа Бертрана игриво переворачивает привычный образ, переходя от весны к резкой картине битвы. Бертран сосредоточен на чувственном восприятии — зрении и слухе, — благодаря чему песня остаётся конкретной, но после первой строфы, то есть поэтического эксордиума, к первоначальной игривости почти не возвращается.

И всё же, думаю, песню нужно представлять в исходном контексте — как живое выступление. Вообразите, как трубадур, вероятнее всего сам Бертран, поднимается петь и начинает, казалось бы, приторную любовную песню, но последней строкой первой строфы внезапно превращает её в заставляющий сердце биться быстрее военный гимн, призывающий взяться за оружие. Должно быть, это было уморительно.

Эта игривость связана и с политической стороной песни. Бертран преследует совершенно конкретную политическую цель: он хочет, чтобы слушатели — его товарищи, окситанские военные аристократы, — начали войну. Увы, нынешнее нарушение привычного хода работы не позволяет мне это подтвердить, но, насколько я помню, песню относят к периоду между 1180 и 1183 годами. Тогда растущее напряжение между Генрихом Молодым Королём и Ричардом — «господином Да-и-Нет», будущим Ричардом I — вылилось в восстание окситанской знати в поддержку Генриха. Таким образом, Бертран призывает её начать войну против Ричарда. Думаю, шутливая форма позволила ему выступить с куда более откровенным политическим призывом к оружию, чем было бы возможно в серьёзной обстановке. Сравните с современным жанром комедийных новостных комментариев: тонкая оболочка юмора позволяет им быть более открыто политическими, чем обычной новостной аналитике. Приём тот же.

Отсюда мы переходим к главной теме стихотворения: война великолепна, и нам следует воевать чаще. Как я уже говорил, мы читаем ради понимания, не ради одобрения. Но этот тезис примечателен тем, что говорит о ценностях военных аристократов, перед которыми выступал Бертран. Сегодня войны оправдывают с мрачной интонацией суровой необходимости. Любого политика в развитой стране, который попытался бы повести общество на войну, потому что она весёлая и увлекательная, справедливо выгнали бы с должности. Чтобы призыв Бертрана сработал, он должен был соответствовать ценностям его общественного класса. Он не пытается убедить слушателей, что война хороша; он утверждает: раз (некоторые) войны хороши, следует устроить одну из них. С основным посылом слушатели должны были согласиться заранее, до начала песни.

Ценности военной аристократии

Бертран просто-таки обожает войну. Когда прежде я задавал этот текст студентам, первой реакцией было недоверие. Чаще всего они предполагали, что Бертран непременно должен быть этаким «ястребом», который сам никогда по-настоящему не сражался. Но, как мы уже видели, действительность совершенно иная: Бертран — профессиональный воин, чью жизнь определяли сражения.

Более того, такова же и его аудитория: он призывает к войне других военных аристократов. Бертран не мог не знать, как выглядит война. И хотя песня описывает победоносную битву — о помощи кричит враг, — он не скрывает мрачные последствия: «бродящих без узды коней раненых и мёртвых», «малых и великих на траве… обломки копий, торчащие из боков трупов». Вероятно, все эти люди легко представляли такое зрелище, потому что видели его собственными глазами. Любой участник такого собрания, достаточно взрослый, чтобы действительно влиять на решение о войне, не питал иллюзий о её природе, и Бертран не пытается щадить слушателей.

И всё же его основной довод — который, как он рассчитывает, слушатели воспримут всерьёз — сводится к следующему: война великолепна, давайте устроим одну. Думаю, это следует читать как совершенно искреннее заявление. Сирвента игриво обращается с поэтической формой, но взгляд Бертрана на войну — поскольку он напрямую связан с политической целью — вполне однозначен. Вообще, одобрение войны как блага встречается и во многих других его произведениях. Представленная здесь система ценностей — не часть сатиры. Это становится ещё яснее, если читать современные ему песни о деяниях, выражающие схожее представление об изначальном благородстве и даже нравственно созидательной природе войны, пока та остаётся в должных границах.

Что же здесь ценится?

Рыцари и пехотинцы в Библии Моргана

Лист 10r Библии Моргана, середина XIII века: сцена боя с конными рыцарями и пешими воинами. Следует помнить: даже когда пехотинцы словно «исчезают» из литературных источников, они по-прежнему присутствовали на большинстве полей сражений. Исключением могли быть полностью конные кавалерийские набеги, но и тогда во многих средневековых армиях имелась «конная пехота», ездившая на более дешёвых лошадях, непригодных для непосредственного боя.

Бертран говорит прямо: по его мнению, ничто не придаёт мужчине больше ценности — ведь всё это, разумеется, весьма жёстко привязано к полу, — чем личная, непосредственная воинская доблесть. «Человек ничего не стоит, пока не обменялся ударами с врагом» — утверждение достаточно недвусмысленное. Из остальных сочинений Бертрана вполне ясно, что вместе с ним идёт снобистское презрение к крестьянам и незнатным людям, чьё занятие не связано с войной. В другой песне он заявляет: «Юноша, который не питается войной, вскоре становится толстым и гнилым». Этот взгляд особенно поражает отличием от нашего собственного. Мы обычно считаем, что боевой опыт калечит человека; Бертран видит в нём нечто целительное. Пока поставим здесь мысленную закладку и вскоре вернёмся к этому вопросу.

Интересующая Бертрана воинская доблесть по своей сути также является личной. Составление планов, изобретение хитростей, управление людьми, поддержание боевого духа простых солдат — именно те задачи, которым посвящена большая часть древних военных руководств, не только средиземноморской, но и китайской традиции, — здесь вообще не появляются. Конечно, подобные заботы входили в воспитание и культуру аристократии того времени, а другие источники эпохи показывают их лучше, хотя и не в той степени, что классическая литература. Разные общества ожидают от военачальника очень разного. Но здесь всё это явно вторично. Единственное руководство, которое осуществляет идеальный сеньор Бертрана, — ведёт за собой других аристократов собственным примером: первым бросается в атаку и с безрассудной агрессией нападает на врага.

Речь идёт и о совершенно определённом виде доблести: доблести вооружённого, защищённого доспехами конного аристократа. Простые солдаты — пехота — существуют у Бертрана лишь как цели и жертвы, да и то появляются нечасто. Это характерная для средневековой европейской литературы особенность, способная ввести нас в заблуждение: несмотря на постоянное присутствие и нередко важную роль простой пехоты, писавшие для нас аристократы склонны сосредотачиваться на доблести всадников — то есть самих себя — и игнорировать пеших воинов. Во многих случаях такая привычка, в свою очередь, ведёт к атрофии пехотной составляющей; общий обзор см. в пятой главе книги Уэйна Э. Ли Waging War. Хорошее представление о том, как мог выглядеть подобный бой, даёт боевая зарисовка Хергримма на Reddit.

Но внутри этой конкретной системы Бертран совершенно ясен: он считает войну благом — она и улучшает мужчину, и одновременно является просто положительным переживанием. Насколько всё это бравада? Возможно, отчасти: Бертрану политически и общественно выгодно демонстрировать собственную приверженность войне. Так он и подкрепляет призыв к товарищам-аристократам начать войну, и утверждает себя в обществе, где воинская доблесть обладает безусловно положительной ценностью. Расхваливая преданность войне, Бертран, по сути, говорит: «Я ничего не боюсь, я самый грозный человек в этой комнате» — перед людьми, высоко ценящими силу и бесстрашие. Но такая поза работает лишь в том случае, если аудитория разделяет исходный принцип: военный опыт улучшает человека.

Оказывается, война меняется

Теперь вы, возможно, спросите: «Как Бертран может так думать?» А если битва должна стать формирующим опытом для всех этих молодых аристократов, почему хоть кто-то из них остался в живых? Бертран ведь не мог быть невеждой, а мы уже обсудили, почему он вряд ли рисовал ложную картину действительности, которую и он, и его аудитория знали куда лучше нас. В этом и скрывается несколько ответов.

Начнём со второго вопроса: как вообще остались аристократы? К XII веку дело уже не в массовом возвышении людей извне. Во многих частях Европы ряды аристократии застывали, и новые люди проникали в них всё реже. Судя по всему, для таких людей, как Бертран, вероятность погибнуть во всех этих войнах оставалась сравнительно невысокой. Во-первых, война XII века строилась вокруг набегов и осад; крупных генеральных сражений было относительно мало, армии были сравнительно небольшими, поэтому потери оказывались ниже, чем в войнах других эпох.

Знаю, что в прошлый раз это утверждение вызвало немало возражений, но, откровенно говоря, спорить здесь почти не о чем. Возьму для сравнения эпоху, на которой специализируюсь сам. По оценке Натана Розенштейна, с 203 по 168 год до н. э. римская Италия потеряла на войне сверх обычной смертности примерно 130–160 тысяч человек. Этот временной интервал выбран с запасом в сторону меньшей оценки: если отодвинуть начало к 218 году, цифра, несомненно, более чем удвоится, поскольку в неё войдёт разрушительная Вторая Пуническая война. Только за первые три её года римляне потеряли в боях около 70 тысяч убитыми. Позднесредневековые французские катастрофы вроде Куртре (1302) и даже Азенкура (1415) по числу жертв почти на порядок уступают аналогам эллинистической эпохи — и всё равно обходились куда дороже войн XII–XIII веков, которые видел Бертран.

Одновременно вполне ясно, что чаще всего гибли не конные аристократы. Это легко упустить из виду, потому что крупные исключения — Куртре (1302), Креси (1346) и Азенкур (1415) — прочно врезаются в память. Но все они не только произошли позже Бертрана, в период значительных военных перемен, делавших подобные перевороты вероятнее, но и прославились именно как исключения.

Изучая жизнь средневековых аристократов, трудно не заметить: несмотря на постоянные войны, по сравнению, скажем, с «потерянным поколением», они часто жили довольно долго. Сам Бертран почти непрерывно сражался всю взрослую жизнь, но дожил до ухода в монастырь в 1196 году, вероятно уже перешагнув пятидесятилетний рубеж. В какой-то мере здесь возможна ошибка выжившего: аристократические юноши, которые плохо справлялись с войной и потому погибали в ранней взрослости, не становились памятными историческими фигурами.

Но численность окситанской знати XII века не была безграничной. Европейские военные аристократии всё сильнее закрывались для новичков, а в абсолютных числах этот класс никогда не был особенно велик. И тот факт, что события с высокими потерями среди аристократии оставались шокирующими отклонениями — хотя в Античности или раннее Новое время подобный масштаб считался бы обычным и ничем не примечательным, — указывает, что уровень смертности среди конной знати, вероятно, действительно оставался сравнительно низким.

Нетрудно понять почему. Эти мужчины были лучше всех обучены на поле боя, но, что ещё важнее, лучше всех защищены доспехами и способны отступить, если дела пойдут плохо. Не только потому, что сидели на конях, хотя и поэтому тоже: представителей верхушки аристократии окружали собственные свиты из менее знатных воинов. Если битва оборачивалась поражением, в ходе отступления обычно вырезали тех, кто шёл пешком. Пехоту почти вычеркнули не только из стихов Бертрана, но и из значительной части литературы его времени; однако именно пехота по-прежнему несла основную массу смертей на войне.

Рыцарь сражается с улиткой

Рыцарь участвует в поединке с улиткой на иллюстрации из рукописи начала XIV века. К слову, мотив рыцарей, состязающихся с улитками, сражающихся с ними, или улиток, воюющих друг с другом, на удивление часто встречается в средневековых рукописях. Учёные не пришли к общему мнению о его смысле, но выглядит это уморительно.

Следовательно, убеждение, что «война закаляет характер», куда легче поддерживать, если войны общества — или, как здесь, отдельного класса внутри общества — в течение долгого времени дают сравнительно невысокий уровень потерь. Сразу уточню: на слове «сравнительно» в предыдущем предложении лежит огромная смысловая нагрузка. Пусть потери в этих войнах были сравнительно ниже, бескровными они вовсе не становились — даже для аристократов в доспехах верхом на своих копытных спасательных капсулах. И всё же этот опыт радикально отличался от Первой мировой войны. Я постоянно к ней возвращаюсь, поскольку она так сильно сформировала современный разговор о воздействии войны: за четыре года Франция потеряла убитыми 16% всех отправленных на фронт, ещё около 50% были ранены.

Таким образом, песня Бертрана выражает ценности его класса, а эти ценности, в свою очередь, сформированы тем, как война выглядела для этого класса. Надо полагать, простолюдины, чьи деревни и города вскоре должны были разграбить, пели другие песни. Набеги на сельскую местность и её разорение составляли важнейшую часть войн, в которых участвовал Бертран, и порой появляются в его песнях. В Miez sirventes vueilh far dels reis amdos он радостно поёт, что после начала войны «ни один погонщик мулов не сможет безопасно ехать по дорогам, ни горожанин — жить без страха, ни купец — возвращаться из Франции».

Выводы

На мой взгляд, Бертрана особенно полезно читать на фоне нравоучительной литературы Средневековья, например Дуоды, потому что он показывает границы подобных нравственных систем. Я не хочу сказать, что Дуода и Бертран противоречат друг другу: думаю, это не так. Нравоучительные сочинения наподобие труда Дуоды очерчивают пределы допустимого поведения аристократа и тем самым создают пространство, в котором насилие разрешено — например, ради мести за отца, защиты сюзерена или обеспечения некоего «права». Насилие за этими границами презирают: «О поступающих так говорят сурово и самым неодобрительным образом», — пишет Дуода о вассалах, несправедливо выступивших против сюзерена. Но насилие внутри очерченного пространства воспринимается как положительное благо.

Обратите внимание на контраст с прославлением солдат в современных обществах, где война в лучшем случае считается необходимым злом, а прошедший через неё солдат — человеком, принёсшим благородную жертву, то есть испытавшим зло или страдание ради других. Мы нечасто думаем, что мальчик должен пережить войну, чтобы стать мужчиной. Бертран не просто так считает — он говорит об этом прямо, и совершенно ясно, что его общественный класс разделял этот взгляд. В конце концов, перед нами военные аристократы: сражение было их общественным предназначением, а военная роль — конный бой — определяла их самих.

Бертран де Борн в аду на иллюстрации к Данте

Иллюстрация из Википедии, XIX век, к «Божественной комедии» Данте XIV века: Бертран де Борн в аду. Данте осудил его как сеятеля раскола и раздоров — учитывая, что Бертран неоднократно призывал как к внешним, так и к гражданским войнам, критика кажется справедливой. Но эта сцена наглядно показывает, что позиция Бертрана, хорошо принятая во Франции XII века, иначе воспринималась в Италии XIV столетия, где, справедливости ради, существовала радикально иная культура войны.

Всё это ярко свидетельствует о ценности чтения первичных источников эпохи, которую вы хотите почувствовать. Никакое количество вторичной литературы — включая этот блог — этого не заменит. Меня поражает, как часто средневековое или античное фэнтези и историческая проза явно создаются почти исключительно по вторичным источникам и в результате упускают ценности и точки зрения, которых придерживались люди прошлого.

В этом отношении знакомство с более широким корпусом сочинений Бертрана даёт два больших преимущества. Во-первых, как видно здесь, он чрезвычайно насыщенно и прямо излагает многие представления рыцарского сословия о войне. То же самое можно извлечь из песен о деяниях — и их тоже стоит читать! — но у Бертрана есть ясные программные строки, в которых он попросту сообщает систему ценностей, а затем иллюстрирует её выразительным языком: «человек ничего не стоит, пока не обменялся ударами с врагом».

Во-вторых, Бертран полезен тем, что его прямо высказанный взгляд настолько противоположен современному, что способен выбить нас из самодовольной уверенности, будто люди прошлого думали обо всём точно так же, как мы. По словам Л. П. Хартли: «Прошлое — чужая страна: там всё делают иначе». Недостаточно просто читать историю событий и воображать их участников обладателями нашего мировоззрения. Люди прошлого не были глупы, но их ценности и взгляды отличались от наших и, как у Бертрана, формировались другими жизненными обстоятельствами. Мировоззрение каждого кажется разумным с той земли, на которой он стоит; но житель долины видит совсем не то, что человек на горе.

И если вы хотите узнать, как выглядит мир из-за смотровых щелей топфхельма, когда сидишь на боевом коне, Бертрана де Борна определённо стоит прочитать.