Как всё было не так: «Игра престолов» и Средневековье, часть II
Теперь эта серия доступна и в аудиоформате: весь плейлист можно послушать здесь.
Это вторая из трёх статей, посвящённых вопросу: «Насколько точно „Игра престолов“ изображает европейское Средневековье?» А если не Средневековье, то какие исторические эпохи она напоминает сильнее? Здесь мы рассмотрим культурные нормы, особенно связанные с гендером и семьёй, а также религию. Как мы увидим, эти темы тесно переплетены.
Часть I рассматривала вопрос с точки зрения военного дела. Часть III посвящена политическим институтам, нормам и структурам Вестероса и их соответствию европейскому Средневековью. Как и прежде, нас главным образом интересуют Высокое и Позднее Средневековье — примерно 1000–1450 годы, — поскольку именно эту эпоху стремится вызвать в памяти сериал.
Из всех моих статей эта, пожалуй, сильнее всего выходит за пределы моей основной специализации, поэтому я особенно опирался на знания других. В произвольном порядке: рекомендую статью о том, почему женоненавистничество «Игры престолов» больше обязано викторианцам и Возрождению, чем Средним векам. Я также должен поблагодарить коллег Питера Роли и Элизабет Хасслер, к чьему опыту обращался, и мою жену Диану, чьи книжные полки набиты трудами о средневековой Церкви плотнее моих. Разумеется, все ошибки принадлежат мне.
Итак, без дальнейших церемоний — вперёд!
Вера и институты
Начнём с общей картины места средневековой Церкви в Западной Европе. Это огромная тема: скоро станет ясно, что почти не существовало области общества, где Церковь не играла бы заметной роли. Здесь я дам лишь обзор крупными мазками, достаточный для сравнения с сериалом. Главным образом речь пойдёт о латинской Церкви Запада, ныне Католической. Поскольку мы обсуждаем положение дел до Реформации, для краткости я буду называть её просто «Церковью».
Прежде всего, Церковь — и на латинском Западе, и на греческом Востоке — существовала ещё до самого Средневековья. Она вошла в новую эпоху как наследие Римской империи и унаследовала её организацию. Например, церковная епархия происходила от границ римских сверхпровинций, называвшихся диоцезами (греч. διοίκησις). Новая средневековая аристократия обычно правила из укреплённых сельских поместий, а Церковь оставалась сосредоточена в городах, многие из которых были крупными центрами ещё при римлянах. После распада провинциальной администрации именно Церкви, одному из немногих сохранившихся грамотных институтов, пришлось взять на себя часть её основных функций: ведение записей, сохранение литературы и знаний. В Скандинавии и Восточной Европе, куда Церковь пришла сравнительно поздно, это было менее заметно. Но на большей части Западной Европы она была не новым институтом, привитым уже сложившемуся обществу, как при римлянах, а частью фундаментального культурного основания, на котором строилось новое общество. Коллеги-педанты, обратите внимание: я сказал частью — другие основания мне известны.
При этом институциональная власть Церкви — теперь уже именно будущей Римско-католической — начала резко меняться в XI веке, на пороге Высокого Средневековья, и продолжала расти несколько столетий. Напомню: «Игра престолов» и «Песнь Льда и Огня» обращаются скорее к Высокому и Позднему Средневековью, чем к Раннему. Если коротко, институциональный вес Церкви резко возрос. Одновременно происходило несколько связанных процессов. Папы пытались отнять у светских правителей контроль над церковной иерархией, особенно инвеститурой епископов. Целибат духовенства стали соблюдать строже. Церковь вмешивалась в войны — мы уже говорили о движениях «Мир Божий» и «Перемирие Божье». Она всё активнее регулировала браки, особенно среди знати; в 1184 году брак признали таинством. К XIV веку в ряде областей Франции Церковь вела подробные записи рождений, смертей и браков, в том числе чтобы не допускать союзов между близкими родственниками.
(И да, если вы подумали: «Разве это не эпоха Крестовых походов — военных экспедиций, объявленных папой и по крайней мере номинально, хотя не на практике, проходивших под его покровительством?» Именно так, и это не случайность.)
Следующий шаг, по моему преподавательскому опыту, больше всего озадачивает студентов. Огромный рост институциональной власти Церкви стал возможен не благодаря армиям или искусной реальной политике — хотя и то и другое участвовало, — а благодаря вере. Главным оружием пап служила угроза отлучения, которое, согласно католическому учению, лишало человека или общину спасения и могло обречь на вечные муки. Разумеется, угроза реальна, только если вы верите, что папа обладает такой властью. И здесь находится главный тезис: большая часть Европы верила. Как я говорю студентам, в общем случае следует исходить из того, что люди прошлого верили в собственную религию. Исключения существовали, но правило остаётся правилом.
В возникавших конфликтах — светские правители, как нетрудно догадаться, не желали расставаться с полномочиями — личная вера короля или императора в силу отлучения была не столь важна, поскольку никто не правит в одиночку. Когда в 1076 году папа Григорий VII отлучил императора Священной Римской империи Генриха IV, обращался он не столько к Генриху, уже объявившему самого Григория незаконным папой, сколько ко всем вассалам и сторонникам императора. Отлучение освобождало их от клятв верности и фактически говорило: «Останетесь с ним — и он утащит вас в ад». Это сработало: вспыхнуло крупное восстание, и на следующий год Генрих был вынужден униженно просить прощения.
Генрих IV просит Матильду, маркграфиню Тосканскую — и влиятельную средневековую правительницу, к чему мы ещё вернёмся, — помочь снять отлучение. Папа Григорий VII в итоге заставил Генриха три дня ждать на снегу, прежде чем ответил на просьбу. Чтобы всем было ясно, кто «победил».
(Историческая справка: это был лишь первый раунд многолетней борьбы, завершившейся Вормсским конкордатом 1122 года. В основном победило папство, резко ограничив власть императоров над епископами.)
Неверие в собственную религию
Вот мы и добрались до Вестероса и корня проблемы: по крайней мере на Юге никто, кажется, не верит в собственную религию. У Веры в Семерых есть значительная часть аппарата средневековой Церкви, но почти нет её власти: двигатель на месте, а топливный бак пуст. Эта проблема, как мне кажется, свойственна многим попыткам создать двойника средневековой Церкви. Вспоминается Магистериум из «Тёмных начал»: он каким-то образом одновременно вызывает пламенную веру и вынужден похищать детей, вместо того чтобы просто попросить их — как настоящая средневековая Церковь набирала послушников в монастыри. Искренне верующие люди обычно с готовностью отправляют детей исполнять то, что им представляют священной миссией спасения.
Нас уверяют, что простолюдины — эти простаки — в свою религию верят. Но рассмотрим названных персонажей Королевской Гавани. Никто, кроме самого Верховного Воробья, даже отдалённо не благочестив. Томмен просто молод и внушаем; Лансель пережил травму и выглядит промытым. Я спрашиваю не о том, уважают ли герои потенциальную политическую силу Веры, а о том, ведут ли они себя как люди, верящие, что существуют семь божественных существ, управляющих вечной загробной жизнью. Ни Ланнистеры-Баратеоны, ни Тиреллы, ни сменяющие друг друга члены Малого совета так себя не ведут. Не видно благочестия и среди воинов — Мерина Транта, Лораса Тирелла, Бронна Черноводного и прочих. В окопах Вестероса, похоже, полно атеистов. Даже невинный Подрик, оказавшись в борделе, лишь смущён, но не нравственно потрясён, хотя «брат Лансель» позднее ясно показывает, что Вера строго осуждает подобное.
Полагаю, сериал попал в типичную ловушку внешнего наблюдателя: местная религия кажется настолько нелепой, что ни один по-настоящему умный человек — под этим почему-то всегда понимают «правящий класс»; меня поражает, как быстро даже студенты из рабочих семей отождествляют себя с рыцарями и дворянами, а не с простолюдинами, — не может в неё верить. Эту же ошибку совершают мои студенты. Они не верят ни в средневековый католицизм, ни в римское язычество и потому без особых оснований решают, будто современники — по крайней мере «самые умные» — тоже не верили. Это неверно: люди прошлого верили в собственную религию.
Ошибка старая: около 150 года до н. э. её совершил Полибий, рассуждая о римлянах. Он пишет, что римская религия «определённо превосходила» другие как средство сохранения единства государства, но «они [правящий класс] приняли такой образ действий ради простого народа» (Полибий, 6.56.6–8), то есть ради «непостоянной толпы», которую следует «удерживать невидимыми страхами и пышными зрелищами». Тут же Полибий противоречит себе: одним из достоинств религии он называет то, что римские магистраты — сенаторская элита — не воруют из казны, даже когда за ними не наблюдают. Значит, многие знатнейшие римляне всё же верили в свою религию. Ироническая ремарка: да-да, те самые прославленные неподкупностью римляне. Бедняков ведь не избирали следить за казной.
К счастью, Полибий — не единственный источник о римской культуре, поэтому можно уверенно сказать: в этом вопросе он неправ. Римская элита относилась к религии очень серьёзно. Конечно, были исключения. Юлий Цезарь философски тяготел к эпикуреизму, хотя это, похоже, не мешало ему исполнять обязанности верховного жреца Рима, понтифика максимуса. Но даже среди римской элиты таких философов часто встречали насмешками. Цицерон в речи «В защиту Мурены» добродушно поддевает Катона перед преимущественно знатной аудиторией, но перед сенатом быстро обвиняет ненавистного Катилину в безбожии. Римские вожди в беде обещали богам храмы и жертвы, а после победы исполняли обеты. Роскошные посвящения богам от представителей всех слоёв подтверждают общую картину: римляне верили в свою религию. Да, включая элиту. Здесь есть сложность: знать отделяла то, что считала религией, от простонародных «суеверий», но это тема для другого раза. А свидетельств того, что средневековая элита принимала свою религию всерьёз, намного больше.
И всё же никто из главных героев «Игры престолов», за возможным исключением Кейтилин Старк, не проявляет личной преданности традиционной религии своего края. Не припомню, чтобы кто-либо возражал против действия по религиозным причинам. Никакие походы не задерживаются из-за великих праздников, как постоянно бывает в античной и средневековой литературе. Нет ни групп, ни отдельных людей, ни мест, защищённых религией от насилия. У Веры есть правила о сексуальности, но их нарушают не только тайно: последняя правящая династия веками делает это совершенно открыто.
Более того, ни у кого из правителей будто бы нет религиозных функций — либо они почти всегда их игнорируют. Не забывайте: эти люди верят, что их боги, будь то Семеро или Старые боги, — могущественные существа, непосредственно интересующиеся миром и действующие в нём. Сохранять их расположение жизненно важно, а не второстепенно. Насколько мне известно, ни одно общество не считало, что золота или армий хватит, чтобы спастись, разгневав богов. Гнев божества ничем не уравновесить. И прежде чем какой-нибудь умник спросит: «А если другое божество благосклонно?», отвечу, что у греков был ответ: прочитайте «Ипполита» Еврипида. Для смертных всё кончается плохо.
Особенно удивляет отсутствие религиозных обязанностей у королей. В почти каждой человеческой культуре с монархией у царской власти три основные роли: 1) верховный судья, 2) верховный полководец и 3) верховный жрец. Третья роль почти везде выражена сильнее или слабее. В Древнем Египте и временами в Месопотамии царей считали земными воплощениями великих богов или младшими божествами. Римские императоры занимали должность pontifex maximus, становились верховными жрецами государства, а после смерти — богами. Китайский император был «Сыном Неба» и отвечал за правильные отношения с божественным, то есть за «мандат Неба». Японские императоры якобы напрямую происходят от богини Аматэрасу — и в подтверждение у них есть генеалогическое древо.
Отношения средневековых королей с Церковью были сложнее из-за существования независимого религиозного главы — папы, — но королевская власть сохраняла сильный религиозный смысл. Коронация обычно проходила при участии духовенства и была по сути религиозным обрядом, ведь королевская власть считалась дарованной Богом. В свою очередь, король играл особую роль в поддержании правильных отношений королевства с божественным — справедливым правлением, защитой Церкви и исполнением обрядов. Ритуалы действовали в обе стороны: их считали действенными в религиозном смысле, способными снискать Божью благодать, и одновременно использовали для укрепления королевской легитимности. Здесь снимаю шляпу перед прекрасной диссертацией моей коллеги Элизабет Хасслер о священной королевской власти. В некоторых странах, особенно в Англии и Франции, королей считали настолько святыми, что они могли чудесным прикосновением исцелять определённые болезни. Король, неспособный на это, явно был недостаточно благочестив.
Зачем вкладывать столько времени и денег в содержание подобного сооружения, если вы не верите, что 1) важно следовать установленным богами правилам или 2) это место следует использовать как сцену для демонстрации королевской легитимности?
В Вестеросе подобные ритуалы — и на Севере, и на Юге — гораздо менее важны. Роберт Баратеон и Джоффри по характеру совершенно для них не подходят, но никого это не беспокоит. Ни один претендент на престол не пытается таким путём утвердить законность своих притязаний. И всем всё равно. Что удачно подводит нас к следующей теме.
Святотатство, или «Сколько раз читать “Аве Мария” за взорванную церковь?»
В «Игре престолов» есть по меньшей мере два случая потрясающего попрания религии, и ни один не влечёт значимых последствий именно по этой причине. Оба вызывают вполне светскую месть, но нас интересует религиозная. Разумеется, я говорю о Красной свадьбе и уничтожении Великой септы Бейлора.
Красную свадьбу связывали с несколькими историческими событиями: Чёрным обедом 1440 года и резнёй в Гленко 1692 года, оба — в Шотландии. Они вопиюще нарушили английские и шотландские обычаи перемирия и гостеприимства и остались в истории позорными событиями. Однако ни одно не произошло на свадьбе — и это чертовски важная разница. Слово «чертовски» выбрано намеренно.
Вернёмся назад. В Раннее Средневековье, примерно с 450 по 1000 год, церковные свадьбы в привычном нам смысле были редкостью. Но с XI века Церковь активнее включалась в брачный обряд. К концу столетия французские наставления священникам предписывали сопровождать венчание мессой. Для королевских браков это ввели двумя веками ранее, но для остального общества даже в начале XI века обычай был редким. К началу XII века сохранились литургии, а вся церемония уже проходила у церкви под руководством священника; подробности см. у Жоржа Дюби в The Knight, the Lady and the Priest (1983), пер. Б. Брея, с. 149–153. Наконец, в 1184 году Веронский собор официально признал брак таинством.
В Вестеросе этот процесс явно завершился: каждую южную свадьбу проводит септон. Если бы Вера в Семерых действительно работала подобно средневековой Католической церкви, у Уолдера Фрея возникли бы дополнительные, очень серьёзные проблемы. Нарушить соглашение — одно дело. Хотя отдельно можно долго жаловаться на обращение сериала с клятвами: героев бесконечно просят поклясться, но не чем-либо, а так клятвы не работают. Совсем другое — насилием прервать таинство, совершаемое священнослужителем, и осквернить его убийством. Это преступление против Бога, грозящее вечным проклятием и почти неизбежным политически губительным отлучением.
Обратите внимание на септона в центре на заднем плане. Уолдер Фрей солгал ему в священной клятве — или септон совершенно спокойно согласился отправиться на вечность в Семь преисподних? Напомню: в этой религии действительно есть семь преисподних, и попадают туда навечно.
В истории подобное всё же случалось, и пример весьма показателен: Варфоломеевская ночь 1572 года, когда множество французских протестантов заманили в ловушку королевской свадьбой Маргариты, сестры короля, с Генрихом Наваррским. От Красной свадьбы событие отличает религиозный контекст. Убитые были гугенотами, французскими протестантами, и потому косвенно находились вне защиты Католической церкви. Более того, папа заранее отказался признавать брак, уничтожив даже видимость религиозной защиты.
Но главное — обратите внимание на дату. Варфоломеевская ночь могла произойти лишь в раннее Новое время, поскольку требовала одного из определяющих событий этой эпохи — протестантской Реформации. То же верно для наших шотландских «красных не-свадеб»: 1440 год стоит на пороге раннего Нового времени, а 1692-й уже вошёл внутрь и развалился в гостиной. Едва ли случайно самые печально известные резни такого рода происходят тогда, когда власть Церкви и средневековые нормы приходят в упадок.
А затем Серсея уничтожает Великую септу Бейлора. Мы ещё вернёмся к этому в части III, поэтому сейчас замечу кратко: неважно, что в септе находились все её враги. Она живёт в обществе, где посвящённые храму Семеро считаются реальными богами, непосредственно вмешивающимися в жизнь. По религиозной логике любого известного мне домодерного общества подобное деяние навлекает гнев богов на всю общину. Политическая цена была бы огромной, а для и без того оттеснённой на обочину Серсеи — почти наверняка смертельной.
На иллюстрации: несколько сотен, если не тысяч смертных грехов в обществе, которое, ещё раз подчеркнём, верит во всё это или во что-то очень похожее.
Ближайшая известная мне параллель — разграбление Рима армией императора Священной Римской империи Карла V в 1527 году. Папу Климента VII оставили в живых, но фактически заперли в собственном замке. У Карла по крайней мере было фиговое прикрытие: он выступил против папы, однако разграбление стало следствием мятежа в армии, а пленение понтифика не входило в планы. Карл намеревался победить в сражении и заключить мир, а не разорить Вечный город. Но снова взгляните на дату. Армия, сделавшая такое возможным, — профессионалы в духе «нам платят не за вопросы», способные взбунтоваться из-за задержки жалованья, см. предыдущую часть, — была созданием раннего Нового времени. Более того, в походе Карла участвовало множество немецких протестантов, которые могли грабить город без религиозного страха.
Средневековые семьи и Церковь
Уже отмечалось, что гендерные отношения Вестероса ещё более резко патриархальны, чем и без того патриархальные нормы большей части европейского Средневековья. В действительности Мартин воспроизводит порядки — снова угадайте — раннего Нового времени, а также упрощённые представления XVIII и XIX веков о Средневековье. Особенно советую прочитать по ссылке разделы о духовном авторитете и влиянии, которыми нередко обладали женщины: надеюсь, я уже показал, насколько реальной силой могло быть духовное влияние. Не хочу снова бить дохлую лошадь, да и та статья разбирает тему гораздо полнее меня, но кое-что добавлю.
В начале «Игры престолов», до потрясений Войны Пяти Королей, во всём Вестеросе, похоже, есть лишь одна правительница: Мейдж Мормонт, леди Медвежьего острова и мать Лианны Мормонт. До войны в Вестеросе, по-видимому, вообще не было правящей королевы — женщины, царствующей от собственного имени. Для сравнения с настоящей Европой предлагаю взглянуть на весьма длинный список европейских правящих королев. В одной только Испании с 550 по 1550 год их было четырнадцать, включая правительниц Наварры. Моя любимая средневековая правящая императрица — Ирина Афинская (752–803), первая женщина, ставшая императором ромеев, то есть правительницей Византийской, или Римской, империи.
Ирина Афинская (752–803, правила в 797–802 годах) красуется на монете. Обычно она пользовалась женской формой титула — βασίλισσα, императрица, — но иногда применяла мужскую форму βασιλεύς, император, с женским местоимением, когда требовалось подчеркнуть: она не жена государя, она сама государь.
На мгновение вернёмся к Уолдеру Фрею. Нам говорят, что к девяноста годам у него было девять жён, множество любовниц и, следовательно, огромное число потомков. Естественная продолжительность жизни его жён едва ли составляла десять лет, поэтому можно предположить, что он регулярно разводился ради женщин помоложе. И здесь стоит заметить: попытка поступить именно так стала причиной отлучения французского короля Филиппа I в 1094 году. Он хотел жениться на любовнице Бертраде и отослать супругу Берту. Отлучение, похоже, парализовало его правление, а современные источники указывают, что корона держалась лишь надеждой на наследника. Церковь так и не признала второй брак Филиппа с Бертрадой, и ему наследовал Людовик, сын Берты. Уже в эту раннюю эпоху Церковь в целом твёрдо стояла на том, что разведённые не должны вступать в новый брак.
На иллюстрации: актёр играет человеческую кучу мусора.
Живи Уолдер Фрей во Франции, а не в Речных землях, его, вероятно, быстро отлучили бы от Церкви, фактически приглашая любого сына свергнуть отца, а Талли — отнять владения у всей семьи. И всё это — за десятилетия до Красной свадьбы.
Выводы
Повторю тезис предыдущей статьи: эта критика не обязательно означает, что Мартин провалил миростроение. Я не могу знать наверняка, но сильно подозреваю, что он как раз хотел показать, что происходит, когда из фэнтезийного мира удаляют исторические нормы, смягчавшие насилие: начинается спираль жестокости «Игры престолов». Не уверен, сознаёт ли он это, но необходимость ради такого результата подрезать ноги двойнику средневековой Церкви многое говорит о сложной природе самой Церкви.
Мартин в некоторой степени сам пригласил подобные сравнения, открыто говоря, что основал Веру в Семерых на средневековой Католической церкви. О его намерениях я судить не могу. Но, кажется, он воспроизвёл некоторые церковные институты и лишил их глубокой веры остального общества — той самой веры, которая и давала институтам силу. Результат больше похож на Католическую церковь XVIII или XIX века, уже в значительной мере утратившую способность влиять на правителей, не считавших нужным её слушать. Возможно и другое: по мере развития книг тон Мартина сильнее разойдётся с порой горьким нигилизмом сериала, а фэнтезийная версия средневековой Церкви станет правдоподобнее.
Как бы то ни было, Высокое и Позднее Средневековье — при всём разнообразии почти тысячелетней эпохи — было гораздо религиознее Вестероса и даже немного менее женоненавистническим, хотя всё равно очень женоненавистническим: не будем обманываться. Не хочу преувеличивать и делать вид, будто со средневековой Церковью всё было в порядке. То, что «Игра престолов» намного мрачнее настоящего Средневековья, не превращает реальную эпоху в рай. Церковь была способна на исключительную жестокость — вспомните из предыдущей статьи судьбу катаров Южной Франции.
Но зритель, решивший, будто увидел в «Игре престолов» Средневековье «таким, каким оно было на самом деле», теперь знает меньше, чем ничего. Сериал словно специально заманивает его в ряд заблуждений, от которых мне с таким трудом приходится избавлять студентов: будто люди прошлого не могли по-настоящему верить в свои религии; будто эти религии изначально были слишком нелепы, чтобы в них поверить; будто патриархат прошлого выглядел как легко различимая жестокость грязного старика Уолдера Фрея, а не как куда менее заметные, но более коварные поколения людей, которым попросту не приходило в голову оспаривать установленные обществом границы собственных возможностей и возможностей близких. За этим скрывается опасное убеждение, что патриархат намного дальше от нас — погребён в глубинах Средневековья, а не в промышленных закоулках викторианской эпохи или уголках собственного сознания, — чем в действительности.
В следующий раз мы займёмся политикой. Насколько хорошо Вестерос показывает политику системы, где военная и политическая власть зависит от личных отношений и умения управлять вассалами?
Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.