Практический политеизм, часть IV: малые боги и великие люди
Это заключительная часть серии о практическом политеизме. В первой части мы говорили о знании, во второй — о ритуале, а в третьей — о способах узнать волю богов. Теперь попробуем понять, что вообще считалось божественным.
До сих пор мы двигались от практики к верованиям намеренно. Если начать с красивых мифов и философских определений, легко навязать живой религии слишком аккуратную схему. Практика показывает куда более размытый мир: между великим богом и обычным человеком лежит длинный ряд малых богов, духов, героев, предков и могущественных правителей.
Малые боги
Когда древнюю религию преподают в школе или университете, внимание почти всегда достаётся большим богам — тем, кто появляется в высокой литературе, создаёт мир, направляет героев и коронует царей: Юпитеру, Аполлону, Ану, Иштар. Они получают государственный культ, то есть обряды за государственный счёт, которые совершают магистраты, цари, верховные жрецы и прочие Очень Важные Люди. Обычный народ в лучшем случае наблюдает за церемонией, которую от его имени проводят социальные начальники.
Это не значит, что простые люди не почитали больших богов лично. Матросу торгового судна не помешает личная преданность Посейдону; мужу, желающему больше детей, — почтение к Иштар; земледельцу, молящему о дожде, — помощь Юпитера. Но власть таких богов огромна и географически не ограничена, а правильное почитание отчасти входит в обязанности важных людей, выступающих от лица всей общины. Поэтому большие боги неизбежно несколько далеки и неприступны: привлечь их внимание к вашей частной беде трудно.
К счастью, мир был полон меньших и более личных богов. Повсюду встречались домашние божества, связанные с физическим домом, очагом или семьёй как общественной единицей. У римлян главными были Лары и Пенаты. По-видимому, Лары изначально охраняли очаг и семью, а Пенаты — кладовую, место первостепенной важности в аграрном обществе. Сравнить их можно с домовыми, брауни, хобами или кобольдами европейского фольклора: эти фэнтезийные образы выросли из похожих домашних духов, которых семья умилостивляла за оказываемые услуги.
Лары и Пенаты прекрасно показывают превосходство практики над ортодоксией. Даже самим римлянам не всегда было ясно, чем одни отличаются от других. Древние авторы пытались восстановить природу Пенатов по этимологии — например, Цицерон в О природе богов 2.68, — и не всегда соглашались. Но точное происхождение было не так важно, как их сила, правильный способ умилостивления и возможные последствия пренебрежения. Если сущность обладает силой, принимает ритуал и влияет на жизнь, с ней следует поддерживать отношения.
Ларарий из дома Веттиев в Помпеях. В центре — фигура, вероятно представляющая genius главы семьи или предка; по сторонам танцуют Лары с ритонами для возлияний. Внизу змея приближается к алтарю.
Домашние боги также показывают общинный характер даже малых обрядов. Ритуалы Ларам и Пенатам обычно совершал глава семьи, paterfamilias, хотя у матроны имелась значительная роль — эти две позиции в римском доме всё же не были равноправны. Он действовал от имени всей семейной единицы, которая могла охватывать несколько поколений, включая взрослых детей с их собственными детьми, а также клиентов, рабов и вольноотпущенников. Точно так же важный магистрат, царь или его представитель совершал обряд от имени целой политической общины. Ритуал выражал и укреплял иерархию дома.
Другой огромный класс составляли боги места. Граница между местом и одноимённым богом могла почти исчезать: когда Ахилл гневит бога реки Скамандр в двадцатой песне Илиады, против него восстаёт сама река. У каждого места мог быть собственный genius loci, «гений места». Латинское genius здесь произносится с твёрдым «г» и означает порождающую, жизненную силу, а не высокий интеллект; гений мог хранить человека, семью или местность. Особенно распространены духи воды — от пятидесяти греческих нереид до германских никсов и Нэков, правящих и великими, и совсем малыми водоёмами.
Были и боги конкретного действия или момента. Аркул следил за сундуками, Вагитан — за первым криком младенца, Форкул — за дверными створками. Даже дверной проём распределялся между силами: Янус ведал проходом, Лиментин — порогом, Кардея — дверной петлёй. Узость функции не делала божество ненастоящим.
К счастью для верующего, помощь малого бога стоила значительно дешевле. Юпитер или Нептун могли требовать быков и великих храмов — непосильно дорогих для обычного римлянина или грека. Ларам и Пенатам хватало регулярной горсти зерна или винного возлияния. Брауни можно было задобрить миской молока. Многие обряды малым богам места сводились к признанию их власти и должному почтению. Масштаб обмена соответствовал масштабу силы и просьбы.
Ларарий в доме Менандра в Помпеях. Домашнее святилище встроено непосредственно в пространство повседневной жизни.
Малых и великих богов соединяет не масштаб, а особый вид силы, который римляне называли numen. Буквально слово означает кивок — точнее, нечто произведённое кивком. Вероятно, имеется в виду способность добиться результата без прямого действия, одним «кивком». Механизм оставался удобно туманным: важно не почему он работает, а что он работает.
Такое понимание допускает огромный разброс масштаба. Форкул кивком открывает дверь; Посейдон, Землеколебатель, своим кивком рушит весь дом. Сила одного ограниченна, но по природе остаётся того же типа.
Эти редко вспоминаемые боги задавали ритм жизни. Римский мальчик носил маленький амулет — буллу, bulla, защищавшую от злой магии. Достигнув совершеннолетия и обретя, по римским представлениям, собственную мужскую силу против «женской» вредоносной магии, он отдавал амулет Ларам и Пенатам в благодарность за защиту детства. Это был ключевой переход во взрослость.
Римская девушка перед свадьбой тоже отдавала домашним богам атрибуты девичества. Придя в дом мужа, она подносила его Ларам медную монету, прося благословить нового члена семьи. Такие обряды не просто отмечали личный возраст, а меняли место человека во всей домашней общине и отношения с её богами.
В результате божественность оказывается не переключателем «да/нет», а шкалой. Существа с numen не обладают им поровну. Сила Юпитера, Зевса, Тора, Мардука или Ра огромна и всемирна. Аркул не поразит вас молнией, не затопит город и не погубит армию, зато может спасти от вора — или дать ценностям в сундуке сгнить. Для повседневного человека с его сравнительно малыми заботами именно такой силы часто достаточно.
Герои, легенды и предки
От самых малых богов перейдём к величайшим людям. Греческий героический культ на первый взгляд выглядит исключением. Знаток мифологии сперва вспомнит героев, которые становятся богами внутри собственного сюжета. Самый знаменитый — Геракл, вознесённый после смерти. Кастор и Полидевк — близнецы-полубоги, которым божественности между ними хватало лишь на одного, поэтому они поочерёдно пользовались бессмертием. Левкофея, «белая богиня», божественная форма смертной Ино, появляется уже в пятой песне Одиссеи, спасая Одиссея.
Но такие рассказы о прижизненном или посмертном вознесении скорее нетипичны. Обычнее Ахилл: совершенно смертный, совершенно точно умерший и пребывающий душой в подземном мире Одиссеи. Он даже противопоставлен Гераклу: в царстве мёртвых находится лишь тень Геракла, тогда как его божественная душа вознеслась, хотя у Пиндара об Ахилле есть иная деталь (Олимпийские оды 2.75–85). Источники продолжают называть Ахилла человеком с физической гробницей (Плиний, Естественная история 4.26), но Александр Великий оказывает ему почести (Арриан, Анабасис 1.12.1), а свидетельств культа Ахилла в греческом мире много. Человек мог остаться человеком при жизни и всё же накопить достаточно влияния для посмертного культа.
Особенно часто культ получали основатели — нередко легендарные или мифические люди, которым приписывали создание общины. Ликург в Спарте и Тесей в Афинах служили воплощением правильного общественного порядка. Как мы уже видели на примере спартанской традиции, реальная история такого основателя могла быть куда туманнее его культового образа. Но предполагать за ним силу не совсем безумно: он уже изменил вашу жизнь, ведь вы живёте в основанном им городе. Если его деяния продолжают определять границы вашего опыта, почему это влияние должно полностью исчезнуть после смерти?
Современному американцу легче почувствовать эту логику, взглянув на Национальную аллею в Вашингтоне. Архитектурное почитание основателей там сознательно оформлено на языке средиземноморского культа. Мемориалы Линкольна и Джефферсона заимствуют форму римских храмов; внутри именно там, где в храме стояло бы изваяние бога, помещены сверхчеловечески большие культовые статуи. Монумент Вашингтону намеренно повторяет египетский обелиск. Даже военные мемориалы напоминают памятники di Manes, коллективно почитаемым умершим. Римский путешественник во времени легко понял бы композицию и счёл миллионы посетителей весьма благочестивыми.
Основатель-божество Линкольн принимает паломников — около восьми миллионов в год. Правда, овец и коз у входа почти не видно.
Лучше всего героический культ засвидетельствован и особенно распространён в Греции, но не ограничен ею. В Месопотамии шумерский царь Урука Бильгамес — знакомый нам по аккадскому имени Гильгамеш и одноимённому эпосу — получал божественные почести в Уруке и за его пределами. Семеро шумерских мудрецов Апкаллу, связанных с легендарными царями, тоже занимали пространство между смертными и божественным.
Такие культы похожи на усиленную версию чрезвычайно распространённого почитания предков. Системы предков часто объединяют умерших: римские di Manes — божественные тени, оберегающие потомков, — действуют коллективно, будто влияния одного умершего недостаточно. Коллективный культ предков важен и для современного синто. Герой, могущественный при жизни, мог оставаться могущественным после смерти, действовать один и делиться частицей силы не только со своими потомками.
Предков, основателей и героев объединяет влияние на устройство вашей жизни. Их прижизненные дела задали рамки того, кем вы стали, и кажется естественным, что часть этой силы просачивается в загробное существование. «Кажется» здесь важно: древние политеисты не слишком беспокоились о метафизическом механизме. Он просто работал и к тому же интуитивно выглядел разумным.
Это влияние возвращает нас к numen как признаку бога. Мы привыкли проводить яркую линию между смертным человеком и бессмертным духовным существом. Но политеистические боги мало трансцендентны и заняты земными заботами — вспомним хотя бы бесчисленные любовные похождения Зевса. Даже бессмертие не универсально: греко-римские боги не умирают, зато месопотамские, египетские и скандинавские вполне способны погибнуть, и некоторые действительно погибают.
От смертного бога отличает влияние, numen. Поэтому умерший человек, обладавший исключительной силой, может приблизиться к малому божеству. Ахилл не равен олимпийцам и даже заметным неолимпийским богам вроде Танатоса, Никты или Немезиды, но его мощь может соответствовать домашнему, речному или городскому богу.
Цари и императоры
Теперь мы подходим к главной теме: обожествлённым царям и императорам. Ничто в древней религии не кажется моим студентам настолько чужим. Первая современная реакция — объявить культ мошенничеством: царь наверняка знает, что не обладает мистической силой, и лишь укрепляет легитимность, а подданные из страха притворяются. Иногда пропаганда и принуждение, конечно, играли роль. Но граница между великим человеком и малым богом размыта, её можно пересечь, и считать всю систему сознательным обманом необязательно.
Божественная царская власть не была универсальной и зависела от культуры. В Египте фараон был живым Гором, физическим воплощением божества, а после смерти становился Осирисом, владыкой подземного мира. Мистерия, в которой каждый фараон одновременно оставался конкретным, сменяемым человеком и всё тем же богом, вероятно, связана с египетской многосоставной моделью души. Его божественность была не украшением титула, а частью космической функции царя, поддерживающего порядок.
Стела победы Нарам-Сина, около 2250 года до н. э.; найдена в Сузах, хотя, вероятно, происходит из Сиппара, ныне хранится в Лувре. Царь Аккада изображён крупнее остальных и носит рогатый головной убор божества. Но его взгляд устремлён вверх, к звёздам, а сам он всё ещё поднимается по склону: обожествлённый царь остаётся ниже великих богов.
Нарам-Син (2254–2218 до н. э.) представлял себя божественным, и позднейшие цари Аккада тоже претендовали на меньшую, чем у великих богов, божественность. Но в Месопотамии они были исключением. Шумерские, вавилонские и другие цари обычно не считали себя богами, по крайней мере при жизни. Даже великий Хаммурапи изображён человеком — пусть и получившим право править от Шамаша и Мардука.
Особенно важно: ахеменидские персидские цари не считались богами, кроме тех случаев, когда одновременно занимали пост египетского фараона, — и неясно, насколько серьёзно они относились даже к этому, явно менее серьёзно, чем Александр и Птолемей. Представление о персидском божественном царстве выросло главным образом из греческого непонимания придворного ритуала, а затем усиливалось веками, когда персидского «чужого» превращали в удобное, обычно ложное противопоставление Европе.
Больше всего студентов смущают римские императоры. Уточним: при жизни в самом Риме их не обожествляли. Август добился обожествления приёмного отца Юлия Цезаря — позднейшие императоры повторяли это с предшественниками, — но не самого себя. Умирающий Веспасиан высмеял обычай: «Увы! Кажется, я становлюсь богом» (Светоний, Веспасиан 23.4).
За пределами Рима, однако, даже Август получал культ и божественные почести — лично или через свой genius, то есть не интеллект, а божественную силу, оберегающую его и семью. Со стороны этот танец — «я не бог, но в провинции можете оказывать мне божественные почести и называть богом, только не слишком громко» — выглядит циничным. В случае Августа доля цинизма вполне возможна. Но описанные нами правила позволяют увидеть в нём и нечто иное.
Мезон Карре в Ниме — прекрасно сохранившийся храм императорского культа, посвящённый Гаю и Луцию Цезарям, наследникам Августа.
Отношения смертных и богов основаны на неравенстве силы: сила есть у богов, а у нас нет. Она выражается в numen, способности изменить мир — сильно или слегка — одной волей, прихотью, буквально кивком. Ритуальный обмен do ut des позволяет человеку управлять неравенством и убеждать бога употребить часть мощи ему на пользу.
Теперь представьте жителя провинции. Император далёк, словно бог, и обладает огромной силой. Август — первый император и образец императорского культа — мог кивком разрушить ваш город или радикально улучшить жизнь. Его приказ удваивал налоги или отменял их, повышал статус города либо велел снести и переселить его. При таком неравенстве и почти неуловимой способности менять человеческие дела одним «кивком» применить к императору логику культа — не большой скачок. Если это действует с другими Силами Предержащими, почему не с Августом?
Время в do ut des изменчиво: дар можно предложить заранее или в благодарность за уже оказанную услугу. Именно это видно в императорском культе. Город посылал императору вежливое письмо с просьбой — снизить налоги, дать новый статус или привилегию, хотя бы приструнить местных солдат — и радостно сообщал, что только что учредил новый обряд его genius, либо просил разрешения посвятить ритуал самому правителю. Если император уже облагодетельствовал город, культ учреждали в ответ.
Император не был велик, как Юпитер или Марс, но был непосредственнее их. Домашние боги тоже малы, однако их культ повсеместен именно из-за близости. Императору можно написать и с разумной уверенностью получить официальный ответ: для этого существовала канцелярия ab epistulis, буквально «по письмам», работавшая на латыни и греческом. Местное божество ближе, но император способен дать то, чего оно не может.
Поэтому император стоит на границе. Значительная часть культа признаёт его пограничную «силу кивка», обращаясь не к личности, а к охраняющему её genius. После смерти — «становясь богом», по шутке Веспасиана, — временная власть превращается в духовную. Но император всё равно не достигает уровня Юпитера или Марса: никто не думал, будто он внезапно научился метать молнии. Уже при жизни масштаб власти над обычным человеком делает религиозные почести понятным практическим ответом.
Верили ли сами божественные цари собственной рекламе? Они, по-видимому, не считали, что почести делают тело неразрушимым и бессмертным. Но, как мы видели, бессмертны и неразрушимы далеко не все боги. Божественность определяет способность менять мир — numen.
Фантастически успешному в войне и политике правителю не безумно было предположить в себе особую удачу, малый нуминозный элемент. Чем ещё объяснить череду побед над людьми и армиями, которые сами по себе не слабее? Никто не думает, что Август божественной волей метнёт молнию, зато он способен двинуть легионы — куда больше, чем могут ваши Лары и Пенаты. Такая вера вовсе не обязана быть притворством.
Большая камея Франции, вероятно созданная при Тиберии. Верхний ярус занимает обожествлённая императорская семья, средний — живые представители династии, нижний — побеждённые варвары. Эта сардониксовая камея высотой около 31 сантиметра превращает непрерывную шкалу статуса в зримую космологию.
Именно поэтому малых богов и великих людей стоило обсуждать вместе. В христианской или мусульманской системе есть один Бог, чья безграничная и совершенная природа почти полностью отлична от человеческой, поэтому божественный царь выглядит нелепо. В практическом политеизме, полном малых богов с малым numen, величайший смертный вполне может приблизиться к силам низшего божества. Различие чаще количественное: сколько силы у существа, на что она распространяется и каким обменом можно добиться его помощи.
Вывод: природа практического политеизма
Вернёмся к метафоре первой части — могущественным соседям. Чем дальше мы продвигались, тем точнее она выглядела. Для политеиста боги и есть соседи, члены общины, движущиеся среди людей, а не только персонажи рассказов о её происхождении. Это могущественные соседи, способные принести великое благо и великий вред; с ними нужно дружить или по меньшей мере умело обращаться.
Именно поэтому религия прежде всего практична, а не моральна или этична. Существа физического мира нередко распоряжаются силой независимо от собственных добродетелей; для римлянина и грека духовный мир устроен так же. Нельзя позволить себе рассердить злого царя не больше, чем доброго, тщеславного бога не больше, чем благодетельного. Люди управляют этой силой ритуалами, а ритуалы создаются из знания, накопленного поколениями опыта.
Главный вывод серии: эти системы имеют совершенно реальный внутренний смысл. Современный читатель легко решает, будто все люди прошлого были глупы — словно мы сами не верим в столь же странные вещи, — или будто все «умные», под которыми часто бездумно подразумевают богатую элиту, относились к религии цинично. Но, как я уже говорил и повторю снова, обычно безопаснее считать, что люди прошлого верили в собственную религию.
Эти системы не глупы и не требуют от умного человека притворства. Они в высшей степени практичны: с помощью знания и осторожного ремесла ритуала направляют силы мира к человеческим целям. Их участники действовали в мире, который, по их опыту, действительно был населён богами, и применяли процедуры, подтверждённые поколениями.
Поэтому для историка, писателя или ведущего НРИ полезнее начинать не со списка божеств и их мировоззрений, а с практических вопросов. Какие силы воздействуют на эту общину? Кто умеет с ними говорить? Как выглядит обмен? Что делают люди, когда бог отказывает? Ответы создадут религию, которой персонажи действительно живут.
На этом серия о практическом политеизме завершается. К древней религии — особенно к римской практике — мы ещё вернёмся подробнее. Многие темы здесь лишь мелькнули или вовсе остались в стороне: мистериальные культы, погребальные обряды, роль мифологии и многое другое. Эта серия должна стать основанием для будущих разговоров. Но на следующей неделе — что-нибудь совсем иное.
Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.