Практический политеизм, часть I: знание
На этой неделе мы начинаем новую серию из четырёх частей о природе практического политеизма — не столько о том, во что люди верили, сколько о том, что они делали. В первой части речь пойдёт о знании, во второй — о практике, в третьей — о гаданиях и знамениях, а в четвёртой — о природе божественного.
Сразу оговорюсь: лучше всего я знаком с древнегреческой и римской религией, поэтому именно они дадут основную массу примеров. Я буду привлекать и материал Месопотамии с Египтом, но не претендую на столь же глубокое знание этих традиций. Особенно интересно было бы сопоставить всё это с современными политеистическими системами — например, индуизмом или синто, — но там я и вовсе не специалист. И всё же общая практическая логика этих религий во многом совпадает.
Религия в D&D
Начнём с поп-культурной отправной точки. Показать, почему привычное нам изображение неверно, — быстрый способ добраться до главных принципов настоящей исторической практики. Если за последние десятилетия вы играли почти в любую высокофэнтезийную настольную или компьютерную ролевую игру, то наверняка видели экран выбора божества.
При создании персонажа вам нередко предлагают выбрать бога: примерно так же, как расу, класс или мировоззрение (alignment). Вы выбираете одно божество, а затем словно бы «верите» именно в него. Клерики (clerics) и паладины (paladins) получают от выбранного бога силы; остальные персонажи порой выбирают покровителя, но обычно это почти ни на что не влияет.
Выбор божества в Pillars of Eternity II: Deadfire — игре, которую, на мой взгляд, сильно недооценили. Особенно забавно здесь выбирать другого бога, сидя напротив Берас, богини смерти, которая буквально держит вашу душу в руках. Что ж. Удачи. С этим.
Другой знакомый вариант — разговор с симпатичным неигровым персонажем-жрецом, который превозносит достоинства «своего» бога. Обычно он доказывает важность чёткой системы ценностей, связанной именно с этим божеством. Харрим из Pathfinder: Kingmaker подаёт своё тихое — и довольно плаксивое — смирение перед неизбежностью смерти как нравственное доказательство превосходства Гротуса. В Pillars of Eternity Эдер и Зоти предлагают конкурирующие оправдания верности Эотасу/Гауну, богу плодородия: Эдер — в первой игре, Зоти — во второй. Божество превращается в философскую позицию с персональным логотипом.
Харрим превозносит Гротуса. Проблема в том, что Гротус не предлагает ему ни земных благ, ни лучшей загробной жизни. В практической религии это была бы крайне странная сделка.
Игровые боги вдобавок привязаны к мировоззрению: поклоняться им могут лишь персонажи подходящей морали — как паладины в D&D 3.5 или почти все почитатели богов в Pathfinder. В Pillars of Eternity паладины получают бонусы, когда их слова и поступки соответствуют этике ордена. Получается не пантеон сил, с которыми живёт всё общество, а меню взаимоисключающих конфессий. Огромное внимание уделяется этике или мировоззрению бога, но почти никакого — ритуалу, и ещё меньше ритуализованному обмену, господствовавшему в реальной древней практике.
Дезна связана со снами, звёздами и путниками, но игра ограничивает круг её почитателей мировоззрением. Между тем сны видят почти все — а значит, почти каждому стоило бы поддерживать с их богиней хорошие отношения.
Исторический политеизм работал не так.
Как работает политеизм
Исторические политеистические системы были в своей основе практическими. Это не значит, будто у них не было моральных представлений, мифов или богословия. Всё это было. Но основание системы составляла не вера в нравственное учение, а практическое знание о том, как безопасно жить в мире, полном могущественных сверхъестественных существ.
Представьте маленькую страну, зажатую между пятью великими державами. Эти державы невозможно уничтожить, обратить в вашу идеологию или заставить исчезнуть. Каждая способна причинить вам огромный вред, каждая чего-то хочет, а их интересы не всегда совпадают. Какую из них выбрать? Неверный вопрос. Нужно поддерживать рабочие отношения со всеми.
«Следует ли нам говорить по-французски, по-немецки или по-итальянски?» Да.
Нет, вам придётся одновременно поддерживать дружбу со всеми державами. Для похожего положения во внешней политике даже существует забавное слово «финляндизация» — по выражению Кари Суомалайнена, искусство кланяться Востоку, не поворачиваясь задом к Западу.
А значит, придётся освоить обычаи каждой страны. В стране Б вы говорите на её языке, надеваете принятую одежду и, если от приезжего сановника ждут пяти поклонов и танца, пять раз кланяетесь и танцуете. Если страна В вместо этого требует речи, вы приезжаете с заранее составленным и напечатанным текстом. Вы исполняете эти обычаи потому, что соседи могущественны и способны уничтожить вас, если вы откажетесь потакать их странностям.
Со временем эти странности перестанут казаться странными. Люди склонны считать дипломатические правила собственной эпохи единственно естественными, хотя в разных культурах и столетиях они менялись радикально и в основе своей условны. В практическом политеизме роль великих держав играют боги.
На гобелене из Байё Гарольд приносит Вильгельму клятву над священными реликвиями. Здесь религиозный ритуал одновременно служит дипломатическим актом. Речь, разумеется, идёт о христианском обществе, но соединение религии и формализованной политики хорошо иллюстрирует сам принцип.
Как узнать, какую речь написать и какой танец станцевать? Опытным путём. В вашем ведомстве найдутся люди, участвовавшие в прошлом визите в страну Б и помнящие, что сработало, а что нет. Надёжно сработавший подход следует воспроизвести точно, ничего не меняя. Возможно, подействует и другой танец: вы пляшете джигу, а соседнее малое государство — сальсу. Но зачем рисковать и раскачивать лодку? Лучше держаться проверенного метода.
Чего бы ни требовали могущественные соседи, это придётся сделать — каким бы странным, неудобным или неприятным ни казалось требование. Такие демонстрации дружбы и покорности, то есть ритуалы, необходимо совершать всерьёз для каждого соседа, не пренебрегая даже тем, кого вы терпеть не можете.
Это не отношения верующего с единственным любимым богом. Это система ритуалов дружбы, почтения, обмена и подчинения, обращённых ко множеству богов. Классическое исследование подобной логики в римской религии — книга Клиффорда Андо The Matter of the Gods (2008).
Знание
Первое, что нужно понять: для большинства участников таких систем существование богов не было серьёзным предметом спора. Конечно, находились философы-скептики. Эпикурейцы, например, утверждали, что боги существуют, но человеческими делами не интересуются. Однако даже их позиция начиналась не с «богов нет», а с «боги есть, но они не вмешиваются».
В предмодерном мире настоящий атеизм встречался чрезвычайно редко. Ближе всего античная философия подходит к нему у эпикурейцев: те безусловно признавали существование богов, но полагали, что богам нет до людей дела. Здесь пригодится богословский термин имманентность — проявленность в материальном мире. Эпикурейские боги существовали, но не были имманентны: они почти не участвовали в повседневной работе нашего мира.
Обычные политеистические боги, напротив, находятся внутри мира и действуют через него, а их существование кажется самоочевидным в природных явлениях. Море опасно потому, что Посейдон опасен; урожай растёт потому, что Деметра благоволит людям; удачная молния или внезапная болезнь могут быть действием божества. Сам вопрос веры почти не возникает.
Нептун, Амфитрита и Дорида во главе морской процессии на так называемом алтаре Домиция Агенобарба, ныне в Мюнхене. Море наполнено не одним богом, а целой божественной общиной.
В фэнтезийном мире, где божества совершенно очевидно отвечают на молитвы, наделяют жрецов магией и время от времени лично вмешиваются в историю, такая практическая религия должна быть ещё естественнее. Если боги доказуемо существуют, поклонение им перестаёт быть вопросом отвлечённой веры и становится элементарным благоразумием.
Здесь важно не впасть в снисходительность. Люди прошлого не «притворялись», будто верят в свою религию. Как правило, безопаснее исходить из того, что они действительно в неё верили: признавали множество богов, считали их способными влиять на жизнь и вели себя соответственно.
То же верно и для современных традиционных политеистических систем — здесь я имею в виду древние, непрерывно существующие структуры вроде индуизма и синто, а не разнообразные движения нью-эйдж или современного неоязычества, которые часто строятся по другим принципам.
Если богов много, необязательно любить каждого или считать каждого нравственным. Греки вовсе не особенно любили Ареса: в мифах он часто жесток, хвастлив и глуп. Но война существовала, Арес был опасен, а значит, его следовало умилостивлять. Вы можете не одобрять бурю — это не освобождает вас от необходимости готовиться к ней.
Практическое религиозное знание отвечает прежде всего на два вопроса: какие боги имеют отношение лично к вам и чего они хотят. Точная природа божества или сложная теория его происхождения важны меньше, чем способ сохранить его расположение. Урожай должен взойти, корабль — доплыть, дождь — выпасть. Точная длина бороды Зевса для этого глубоко безразлична; добиться от него бури в нужное время — жизненно важно.
Никому не требовалось одинаково почитать буквально всех богов. Нужен был собственный набор: боги вашего города и местности, семьи и ремесла, пути и конкретной проблемы. К ним добавлялись самые могущественные божества, с которыми приходилось считаться почти всем.
Суд Осириса в папирусе Хунефера. Слева направо: Хунефер; Анубис, ведущий его к весам; Анубис, проверяющий весы; перо Маат; чудовище Аммит; Тот, записывающий результат; снова Хунефер; Гор, представляющий его Осирису; сам Осирис; Исида и Нефтида. Даже одна сцена загробного суда требует участия целой цепочки божеств.
О «малых богах» — домашних, местных и связанных с узкими задачами — мы подробнее поговорим в четвёртой части. Пока достаточно отметить: практический политеизм требует не одного выбора, а карты отношений.
Как узнают богов
Распространённая ошибка — начинать изучение древней религии с философов. Философские рассуждения и великие мифы заметнее всего в сохранившейся литературе, но они похожи на пену на гребне волны: яркую и важную, однако не создающую саму волну. Сократ мог спорить о природе благочестия именно потому, что вокруг уже существовала огромная масса привычной религиозной практики.
Практика возникала раньше теории. Люди знали, что ритуал работает, потому что совершали его раньше и после него происходил желаемый результат. Теологическое объяснение можно было достроить позднее.
Представьте земледельцев. Они исполнили обряд, посеяли зерно и собрали урожай. Значит ли это, что урожай дал ритуал, правильная погода или хороший труд? Без современной статистики и экспериментального метода разделить причины трудно. Но отказ от ритуала опасен: если затем урожай погибнет, цена ошибки огромна. Поэтому разумнее повторить всё, что сопровождало прошлый успех.
Обряды, которые не помогали обществу выживать, могли исчезнуть вместе с ним. А ритуалы выживших сообществ получали сильнейшее подтверждение: мы всё ещё здесь, следовательно, наши боги и наши способы обращения с ними работают. Цицерон прямо объяснял величие Рима превосходством римской religio — правильного отношения к богам.
Суоветаурилия — жертва свиньи, овцы и быка Марсу — на рельефе так называемого алтаря Домиция Агенобарба в Париже. Такой обряд очищения, lustratio, мог совершаться от имени всего народа. Разумеется, существовало и бесчисленное множество меньших семейных и личных ритуалов.
Конечно, у многих обрядов не было чистого момента «изобретения». Они вырастали из ещё более старых практик: прежний ритуал применяли к новому богу, далёкую религию переносили на новое место, чужой обычай приспосабливали к местным нуждам. Начало этого процесса уходит дальше, чем позволяют заглянуть история и даже археология. Ритуальное поведение видно почти с того момента, когда вообще становятся различимы человеческие способы жизни.
Это не экзотический способ познания. Студентам он порой сперва кажется нелепым, хотя от первых принципов и чистой теории мы открываем очень немногое. Так люди учились земледелию, готовке, обработке металла и ремёслам: повторяли то, что дало результат, и избегали того, после чего случилась беда. Даже если лично мы не ставим опыты, наше знание обычно восходит по цепочке к чьим-то пробам и ошибкам.
Для человека традиционного предмодерного общества именно так было устроено почти всё знание: как выполнять работу, вести повседневную жизнь, правильно себя держать и понимать устройство мира. Религия не была исключением из привычной эпистемологии — она следовала ей.
Чем больше всё остаётся прежним
Разумеется, сами участники традиции обычно описывали её иначе. Правильный ритуал мог быть передан предками, основателем города или самим богом. Его точность была не итогом случайного отбора, а священным наследием. Тем важнее повторять его без изменений.
Историк, однако, видит, что культы и обряды постоянно менялись. Появлялись новые боги, старые соединялись друг с другом, формулы и жертвы приспосабливались к новым обстоятельствам.
Суоветаурилия на колонне Траяна, примерно через два века после предыдущего рельефа. Для римлянина само долголетие и могущество Рима было доказательством того, что ритуал работает.
Противоречия здесь нет. Люди не видят историю целиком так, как историк. На обзорном курсе греческой истории мы смотрим на общество словно из космоса: десятилетия и целые поколения пролетают в одном абзаце. Перемены, кажущиеся нам быстрыми и очевидными, для современников могли идти настолько медленно, что оставались незаметными. О нас будущие люди скажут то же самое.
Кроме того, знание о богах считалось неполным. Традиция давала надёжную основу — если действует, продолжай, — но не запрещала перемену: если не действует, изобретай. Поэтому такая система могла усваивать новое незаметнее, чем религия с фиксированным священным текстом и жёстко закреплённым толкованием.
Менялись не боги, а доступные людям сведения о том, как их удовлетворить. Отсюда вовсе не следовал принцип «новое лучше»: новый ритуал ещё не проверен, а обряд, исполнявшийся бесчисленные века, очевидно работал бесчисленные века — ведь общество всё ещё существует.
В чрезвычайной ситуации внезапная неудача могла означать, что расположение одного бога или богов вообще потеряно. Тогда инновация становилась допустимой. Если новый ритуал исправлял положение и кризис отступал, его добавляли к набору работающих средств и впредь поколение за поколением воспроизводили шаг за шагом.
Таким образом, практический политеизм одновременно консервативен и способен к адаптации. Он цепляется за всё, что уже доказало действенность, но допускает инновацию, когда старые средства явно не помогают.
Выводы
Главные положения этой части таковы:
- Древний политеизм был прежде всего не набором конкурирующих моральных учений, а практической системой отношений со множеством реально действующих сил.
- Основное религиозное знание отвечало на вопросы «какие боги относятся ко мне?» и «чего они хотят?», а не обязательно «какова их истинная природа?».
- Надёжность обряда подтверждалась опытом, успехом общины и традицией; поэтому точное повторение проверенных действий ценилось выше теоретического понимания.
В следующий раз мы перейдём от знания к практике: разберём устройство ритуала, обмен между людьми и богами, способы передачи правильной процедуры — и то, что происходило, когда ритуал давал сбой.
Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.