Почему лучники не стреляли залпами

Нет времени читать всю статью? Резюмировать

Оригинал

На этой неделе мы рассмотрим характерный визуальный мотив, часто встречающийся в кино и на телевидении: залп стрел. Вы знаете эту сцену: полководец готовит лучников, приказывает им «натянуть!», затем поднимает руку в жесте «ждите» и кричит «пускай!» (или, того хуже, «огонь!»). Все лучники одновременно отпускают тетивы, и в воздух взмывает громадная туча стрел. Потом стрелы поражают врага: целые шеренги валятся, повсюду падают раненые.

Кадр из фильма «Александр» (2004), битва при Гавгамелах. Этот эпизод восхитителен: Дарий III молча подаёт знак, и все его лучники натягивают луки (и почему они стоят на коленях? Они стреляют под большим углом! Вставать на колени незачем!), а затем по другому молчаливому знаку, которого они не могут видеть, потому что Дарий III находится позади них, одновременно отпускают тетивы.

И всё в этой сцене неверно.

За последние пару десятилетий все, кажется, поняли одну ошибку (подозреваю, распространению этой мысли помогли ранние видео Lindybeige): лучникам не приказывают «огонь», потому что в их оружии никакого огня нет. Но киношники сохранили залпы — согласованную одновременную стрельбу — и лишь заменили команду на «пускай» или «отпустить». Это ничуть не лучше!

Лучники не стреляли согласованно и одновременно — то есть не вели «залповый огонь», — потому что в этом не было смысла. Отчасти путаница с тем, что полководцу следует кричать вместо «огонь!», возникла именно потому, что в исторических тактических наставлениях обычно нет команд для согласованной стрельбы из луков: армии так не стреляли. Лучники создавали «град» или «дождь» стрел — таковы обычные метафоры, — и каждый выпускал стрелу в удобный для себя момент.

Более того, стрелять залпами они не могли. А если бы и стреляли, результат совершенно не походил бы на то, что регулярно показывают в кино и сериалах. Поэтому мы кратко разберём, зачем вообще нужна залповая стрельба и почему лучники не стали бы и не могли бы её применять, а затем подробнее рассмотрим смертоносность массированного обстрела стрелами.

Зачем нужна залповая стрельба?

Начнём с того, что такое залповая стрельба и зачем она нужна. Проще говоря, это тактика, при которой множество солдат с дистанционным оружием — обычно с ружьями — стреляют согласованными группами: либо всё подразделение разом, либо согласованно действуют отдельные его части, как при «контрмарше». В обоих случаях залповая стрельба решает проблему медленной перезарядки: это решение для мощного, но медленно стреляющего дистанционного оружия. Исторически под это описание обычно попадало огнестрельное оружие, хотя в Китае строевые приёмы залповой стрельбы из арбалетов известны с очень раннего времени. Любопытно, что мне неизвестны свидетельства применения арбалетных залпов в Европе: когда европейцы начали залповую стрельбу из огнестрельного оружия, идея, по всей видимости, была совершенно новой.¹

Кадр из фильма «Две крепости» (2002). К этому моменту Теоден уже пару минут заставляет лучников удерживать натянутые луки. Так что, хотя стрелять залпами глупо, он, вероятно, прав: до того как лучники свалятся от изнеможения, враг получит лишь один залп.

Залповая стрельба компенсирует медленную перезарядку ружей или арбалетов двумя способами. Первый — приёмы, обеспечивающие непрерывную завесу огня. Самый известный из них — контрмарш: аркебузиров или мушкетёров строят в несколько шеренг, вплоть до шести. Передняя шеренга даёт залп и бежит в конец своих колонн, чтобы начать перезарядку; стреляет следующая шеренга, и так далее. Когда отстреляется последняя, весь строй немного отступит — отсюда «контрмарш», — а первая уже закончит перезаряжаться. Этот приём не даёт врагу, особенно кавалерии, пересечь всю эффективную дальность оружия за долгий промежуток между выстрелами. К слову, именно такую залповую тактику применяли в Китае с арбалетами ещё до пороха. Мне неизвестны случаи залпа с последующей атакой арбалетчиков: их оружию недоставало смертоносности мушкетов.

Кадр из фильма «Братство Кольца» (2001). На неподвижном изображении это трудно заметить, но каждая шеренга лучников выпускает стрелы, а затем опускается на колено, пока стреляет следующая. В этом совершенно нет нужды, что видно по углу, под которым держат луки. Более того, это мешает: опуститься на колено и снова встать дольше, чем просто наложить новую стрелу и выстрелить! Такой строевой приём залповой стрельбы медленнее обычной стрельбы!

Второй классический приём — залп с последующей атакой. Огнестрельное оружие очень смертоносно, но медленно перезаряжается, поэтому подразделение могло сомкнутым строем подойти вплотную к врагу, всем составом дать единственный залп, причинить массовые потери и вызвать замешательство, а затем немедленно атаковать с пиками или штыками, пользуясь деморализацией и неразберихой. Варианты этой тактики — шотландская атака XVII века и современная ей шведская Gå–På («вперёд»). Атакуя вместо перезарядки, бойцы пользовались высокой смертоносностью огнестрельного оружия, не страдая от его долгой перезарядки.

Кадр из сериала «Дом Дракона» (2022 — настоящее время). Здесь тоже трудно разглядеть происходящее на стоп-кадре, но в сцене слышна команда «пускай!», согласующая выстрелы, после чего две шеренги лучников меняются местами на стене — своего рода двухшереножный контрмарш с луками. Он опять-таки бессмыслен: стоя на месте, лучник стреляет быстрее, чем при такой смене шеренг.

Пороховые войска, насколько нам известно, обычно тоже стреляли с парапета иначе: чаще в каждой колонне был один стрелок, а несколько человек позади него перезаряжали мушкеты и передавали их вперёд.

Важно, что залп с последующей атакой работает потому, что сосредоточивает огромную смертоносность в очень коротком промежутке времени. Подозреваю, поэтому мы не видим его с луками или арбалетами, зато видим с дротиками: при меньшей дальности и количестве снарядов каждый дротик, похоже, был смертоноснее. Как мы сейчас увидим, луки и арбалеты в каждый отдельный момент не слишком хорошо поражали бронированную пехоту со щитами — даже в сомкнутом строю; эффект накапливался при длительном обстреле. Мушкеты, напротив, пробивали большинство доспехов и потому выводили из строя или убивали почти всякого, в кого попадали. Ограничивала их перезарядка: ранний фитильный мушкет мог перезаряжаться до 30 секунд, так что линия мушкетёров успевала лишь несколько раз выстрелить по наступающей пехоте, которой требовалось две-три минуты на пересечение эффективной дальности; из-за невысокой точности гладкоствольных мушкетов лишь последние выстрелы давали много попаданий. Подразделение же, дающее залп и атакующее, сосредоточивает, вероятно, почти 50% смертоносности длительной стрельбы в одном сокрушительном мгновении и тут же идёт в атаку.

Такое мгновенное сосредоточение смертоносности било по боевому духу и позволяло быстро пройти эффективную дальность врага, лишь ненадолго остановившись ради залпа и атаки, а значит — сократить потери от его постоянного огня. Но, как мы увидим, смертоносность луков и, в значительной мере, арбалетов была намного ниже: сжать её в одно сокрушительное, ошеломляющее мгновение не получалось.²

Почему они не стали бы и не смогли бы

Как вы, надеюсь, заметили, эта тактика создана для огнестрельного оружия с долгой перезарядкой: хороший солдат мог перезарядить фитильный мушкет примерно за 20–30 секунд. У обычных луков такого ограничения нет: хороший лучник способен выпустить шесть и более стрел в минуту, хотя быстро устанет. Огромного тридцатисекундного промежутка, который пришлось бы прикрывать такой тактикой, попросту нет. Поэтому залповая стрельба не даёт лучникам никаких преимуществ.

Насколько можно судить, организованных залпов из луков не было. В Китае известна залповая стрельба из арбалетов, но у мощных арбалетов та же проблема с перезарядкой, что у огнестрельного оружия, и появление той же тактики неудивительно. Историки искали в древних и средневековых источниках хоть какой-то намёк на залповую стрельбу из луков и ничего не нашли. Здесь стоит предостеречь читающих источники в переводе: перевод легко введёт вас в заблуждение. Многие переводчики называют «залпом» события, которые в греческом, латинском, старофранцузском или ином оригинале залповой стрельбой не являются. Причина та же, по которой кинематографисты постоянно вставляют лучные залпы в фильмы: в нашем воображении война устроена именно так. Доказать отсутствие чего-либо трудно, но ясного примера залповой стрельбы из луков в оригинальном тексте я не встречал — и, насколько могу судить, другие военные историки тоже. А мы искали.

Есть и другая причина уверенно полагать, что древние и средневековые армии с обычными луками не вели залповый огонь: они не могли. В кино командир неизменно приказывает натянуть луки, ждёт подходящего мгновения и кричит «пускай!» (или, хуже того, «огонь!»). Но сколько сил нужно, чтобы удерживать натянутый лук? Ключевой параметр — сила натяжения, выражаемая в фунтах силы, необходимой, чтобы полностью натянуть лук и удерживать его. У реквизитных луков она очень мала, чтобы актёрам было легко с ними обращаться. Это порой заметно: тетива натянута так слабо, что раскачивается при движении лука. Для съёмок это удобно ещё и потому, что стрела летит медленно, значит, менее опасна и её проще сделать «безопасной».

Но настоящий лук, очевидно, должен быть опасным.

Тут кто-нибудь скажет: «Ладно, это реквизит, но я постоянно удерживаю охотничий лук натянутым, пока прицеливаюсь». Есть два обстоятельства. Во-первых, многие современные охотничьи луки — блочные (именно compound, а не composite). В них система рычагов, блоков и колёс-«кулачков» управляет усилием на разных стадиях натяжения; обычно она устроена так, что на последнем участке — при удержании полностью натянутого лука — усилие сравнительно мало. Поэтому долго удерживать блочный лук при полном натяжении легче, чем можно подумать по номинальной силе натяжения.

Во-вторых, охотничьи луки намного слабее боевых. Современный охотничий лук обычно имеет силу натяжения 40–60 фунтов; блочные бывают мощнее, но, как правило, не выше 75 фунтов, а чаще заметно слабее. Стрелы у них легче и тоньше боевых. Это логично: олень не стреляет в ответ и обычно не носит доспехов. Военному лучнику нужны большая смертоносность и дальность: он стреляет в вооружённого, защищённого доспехом человека, который намерен ответить стрелой или подбежать и заколоть его. Впрочем, даже чрезвычайно мощные луки, как мы увидим, наносили правильно снаряжённому врагу довольно мало потерь. Если охотничий лук смертельно ранит оленя, но не обездвижит его, это плохо, однако олень убежит, а не бросится на вас с копьём.³

Поэтому боевые луки натягиваются туже. Насколько? Мы уже разбирали свидетельства: по крайней мере в Афроевразии боевой лук, насколько я могу судить, редко был слабее 80 фунтов. Для самых мощных луков — английского длинного и степного рекурсивного — известна сила натяжения от 100 до 170 фунтов (подробнее см. Strickland and Hardy, The Great Warbow, 2005). Иначе говоря, нижняя граница силы натяжения боевых луков Старого Света превышала обычный верхний предел охотничьих, а дальше разрыв лишь рос. Типичный боевой лук был более чем вдвое мощнее типичного современного охотничьего. Он передавал такую энергию, что требовал особых, более толстых и прочных стрел.

Вот почему никто не заставлял лучников удерживать натянутые луки ради согласованного залпа: они бы очень быстро выдохлись. Приёмы стрельбы из боевого лука, напротив, велят как можно быстрее отправить стрелу: лук наводят на цель одновременно с натяжением и почти сразу отпускают тетиву. Помните, хороший лучник способен выпустить около шести стрел в минуту? Даже лучший не сможет делать это долго. Люди часто спрашивают, сколько стрел мог нести лучник, воображая, будто он подолгу стрелял с предельной скоростью, как в видеоиграх. Но представьте, что вы как можно быстрее поднимаете 150 фунтов: ясно, что дольше минуты-двух не протянете (об этом также см. Strickland and Hardy, The Great Warbow, 2005). Если хоть сколько-нибудь удерживать натянутый лук, усталость наступит быстрее, темп снизится и поддерживать его удастся меньше времени.

Итак, свидетельств лучных залпов нет потому, что лучники так не стреляли. Не стреляли же они так потому, что залповая тактика не решает существующей у луков проблемы — их скорострельность и без неё достаточно высока, — зато создаёт множество новых, прежде всего изнуряет лучников.

Но у этих сцен есть вторая связанная проблема: смертоносность стрел.

Моделируем смертоносность стрел

В кино прилетевший залп обычно производит опустошение: множество людей валится наземь, причём стрелы часто пробивают тяжёлые доспехи насквозь.

Кадр из фильма «Александр» (2004). На стоп-кадре трудно понять, кто именно падает, поэтому я поставил красный крест на каждом актёре, который, как мне кажется, падает. Затем сцена переходит к более крупным планам, где доля потерь ещё выше.

Насколько смертоносен был град стрел? Короткий ответ: мы не знаем, и показатели наверняка сильно различались. Даже в современной войне трудно отделить смертоносность одной части боя от других; для войн до Нового времени нам часто везёт, если есть хотя бы надёжные оценки общих потерь, не говоря уже о потерях от конкретного оружия. И всё же есть немало веских указаний, что даже длительный обстрел стрелами иногда обладал очень низкой смертоносностью. Это не значит, что такое оружие было бесполезно.

Кадр из фильма «Властелин колец: Две крепости» (2002). Здесь я не стану считать падающих статистов, но их очень много — по меньшей мере несколько полных шеренг.

Начнём с «модели» — мысленного эксперимента, раз уж у нас нет дорогого оборудования и специалистов для настоящей симуляции.⁴ Особенно на большой дистанции лучники целятся не в отдельных врагов, а массированно обстреливают большой пехотный строй, поэтому допустим, что стрелы распределены по площади цели достаточно равномерно. Это уже существенно: как мы обсуждали прежде, даже в сомкнутом пехотном строю между колоннами обычно остаётся немало пустого пространства, куда стрела попадёт, не задев… никого.

В большинстве боевых построений, в зависимости от направления и вида строя, людей нет как минимум в 50% горизонтального пространства: падающие туда стрелы вонзаются лишь в землю. С вертикальным пространством сложнее: между шеренгами тоже немало пустоты, но её размеры почти никогда не сообщаются. Исключение — македонская фаланга с сариссами: нам сказано (Polyb. 18.29), что сарисса пятой шеренги выступает на два локтя перед первой, и отсюда можно вычислить интервал между шеренгами примерно в 90 см. Иные построения могли быть плотнее или свободнее. Выходит, при настильной стрельбе с очень близкого расстояния пусто не менее половины площади цели, а при навесной — до 75%. В этой оценке солдаты ещё и представлены большими прямоугольными призмами — наша армия студенистых кубов будет весьма эффективна, — тогда как настоящие люди занимают далеко не всё отведённое им пространство (см. силуэты ниже). Большинство стрел просто промахнётся.

Но пехотинцы не беззащитны. Возьмём среднего бойца ростом около 170 см — 5 футов 7 дюймов, чуть выше среднего, но вполне правдоподобно для солдата из доиндустриального аграрного общества. Скорее всего, прежде всего его защищает щит. В той области, которую он закрывает, приличный щит для наших целей даёт почти идеальную защиту от убийства или выведения из строя стрелой: даже очень лёгкий щит хорошо «ловит» стрелы; именно для этого служили тонкие щиты из кожи или лозы. Стрела может пробить щит и попасть в держащую его руку, но у многих щитов захват прикрыт усиленным металлическим умбоном, что снижает риск. Как мы уже говорили о стене щитов, щит зачастую закрывает значительную часть тела и может быть очень большим. Изобразим несколько щитов в масштабе рядом с человеческим силуэтом ростом 170 см:

Силуэт человека взят с Wikimedia Commons.

Сразу видно, что почти любой щит резко сокращает площадь цели, даже если его не двигать. Все показанные щиты закрывают весь корпус и жизненно важные органы. Если пехотинец слегка пригнулся, упёрся плечом в щит и спрятал за ним вооружённую руку, лучник теряет более трёх четвертей цели — а с очень большим щитом вроде римского скутума ещё больше. Остаются главным образом ноги: попадания туда болезненны, но значительно реже смертельны и могут даже не вывести бойца из строя.

Солдаты могут двигать щит: наклонять вверх против падающих стрел или приседать за ним при настильной стрельбе. Кроме того, на дистанции стрелы летят достаточно медленно, чтобы их целенаправленно блокировать или уклоняться. Мы знаем, что «уклонение от стрел» считалось важным боевым навыком в культурах, где в рамках войн «первой системы» небольшие группы обменивались стрелами.⁵ При достаточно плотном граде солдаты, вероятно, не рискнут поднять головы, чтобы замечать и блокировать отдельные стрелы — при Азенкуре французы, как сообщается, наклоняли шлемы навстречу дождю стрел. Но при менее плотном «огне» пехотинец мог активно подставлять щит под конкретные стрелы.

А за щитом он, вероятно, носит ещё и доспех! Полный латный доспех оставляет крайне мало уязвимых мест, поэтому дадим лучникам более благоприятные примеры эллинистического периода: римского легионера в кольчуге — самого тяжело защищённого пехотинца эпохи — и галльского воина — одного из менее защищённых пехотинцев эпохи. Выбрав настолько ранних солдат, мы помогаем лучникам: у них нет полностью закрытых шлемов и серьёзной защиты рук. Более поздние средневековые бойцы, особенно богатые, были защищены лучше — например, бармицами на шее и более полными доспехами рук и ног. Римлянин носит кольчугу lorica hamata, шлем типа Монтефортино с нащёчниками и поножи; галл — лишь шлем и, вероятно, толстую тканевую защиту корпуса. Площадь покрытия выглядела бы так — прошу простить мои весьма грубые попытки изобразить неправильные формы:

Силуэт человека снова взят с Wikimedia Commons.

Как мы уже обсуждали, защита доспеха от стрел не всегда бинарна. О доспехах часто говорят так, будто стрелы либо всегда их пробивают, либо никогда; на самом деле верно лишь второе применительно к хорошему железному или стальному латному доспеху — его стрелы не пробьют почти ни с какой дистанции. Для других доспехов очень важны дальность и мощность лука. Кратко повторю прежние оценки, хотя очень хотелось бы иметь больше испытаний пробивания луками с большой дистанции. На сравнительно большой дальности — около 200 м — даже мощному луку может не хватить энергии для пробивания кольчуги, а относительно слабый боевой лук силой 80 фунтов (всё ещё примерно на 50% мощнее типичного охотничьего) может не пробить даже хорошую тканевую защиту. На средней дистанции — около 100 м — кольчуга иногда выдержит выстрел даже самого мощного лука, хотя иногда не выдержит, а гамбезон в некоторой мере защищает от слабейших боевых луков — всё тех же 80 фунтов.⁶

Для нашего легионера это означает, что очень немногие стрелы дадут серьёзный результат; для галла положение хуже, но ненамного. Гигантский щит римлянина закрывает более 85% тела. Если стрела каким-то образом обойдёт его, то ради попадания во что-то жизненно важное — кроме лица — ей придётся преодолеть кольчугу. Мощный боевой лук, особенно в упор, безусловно способен пробить её, но не каждый выстрел сделан из самого мощного лука, в упор и строго перпендикулярно. Во многих остальных случаях стрела не разорвёт кольца либо растратит на них столько энергии, что не войдёт смертельно глубоко сквозь толстую тканевую подкладку — subarmalis. Нижнюю часть ног прикрывают цельные бронзовые поножи, почти всегда отклоняющие стрелу: металл сплошной и изогнутый, так что стрела, вероятнее всего, срикошетит. Самыми уязвимыми остаются голова и шея, но около трёх четвертей этой области закрывают шлем и нащёчники. Удар стрелы в цельный бронзовый шлем массой 1,5 кг будет неприятен, но обычно она его не пробьёт, хотя удар способен оглушить или даже лишить сознания.⁷

Если последовательно наложить все эти «фильтры», смертоносность обстрела пехоты быстро падает. Возможно, от двух третей до трёх четвертей стрел вообще промахнутся: ударят в землю, перелетят весь строй и так далее. Из оставшихся не менее трёх четвертей — а, честно говоря, вероятно, ещё больше — попадут в щиты. Около трёх четвертей следующего остатка ударят в шлемы, поножи и другие достаточно прочные части доспеха: будет больно, но человек, скорее всего, не погибнет и не выйдет из строя. Часть оставшихся — вероятно, малая из-за больших щитов — остановит доспех корпуса, который при идеальных условиях стрела могла бы пробить. Из тех стрел, что действительно войдут в тело, ещё около двух третей попадут в руки, ступни или нижнюю часть ног, часто вскользь: больно, но не сразу смертельно, а порой даже не выводит из строя.

После всех фильтров предполагаемая смертоносность стрелы составляет примерно 0,5–1%: у каждого выстрела около одного шанса из 100–200 убить или вывести врага из строя.⁸ Для сравнения с кадрами выше: все отсутствующие в книге союзники-эльфы Арагорна — около пятисот — могли бы стрелять на протяжении всего подхода врага, примерно минуту, и убить или вывести из строя около 25 урук-хай из десятитысячного войска.⁹

Конечно, стреляли бы они не залпами, и количество выстрелов имело бы значение. Продолжим модель. Пусть равные силы тяжёлой пехоты быстрым шагом — не бегом — наступают на равное число лучников. Дальность лука около 200 м; быстрым шагом её пройдут примерно за две с четвертью минуты — 120 шагов в минуту по 75 см. Каждый лучник выпускает шесть стрел в минуту, значит, каждому пехотинцу в среднем достанется 13,5 стрелы. При смертоносности 0,5% вероятность погибнуть или выйти из строя за время сближения составит около 6,75%. И это очень благоприятные для лучников допущения: пехота не переходит на бег, не использует прикрывающие отряды, лучники начинают с предельной эффективной дальности, не утомляют рук и все эффективно стреляют всё время — никто не отвечает им, свои войска не перекрывают обзор и так далее. На практике смертоносность должна резко расти по мере сближения: наши 0,5% основаны на близких выстрелах по настильной траектории, а первые стрелы летят с большей дистанции, слабее и менее точно. Поэтому 6,75% — скорее максимум. Даже идеальные потери в 6,75% не остановят решительное наступление тяжёлой пехоты: она дойдёт до контакта, и, если у лучников нет собственной тяжёлой пехоты, их быстро обратят в бегство.

Модель и металл

Будь у нас одна модель, анализ оставался бы шатким из-за множества упрощающих допущений. Поэтому сравним её с реальными сражениями. При Марафоне (490 год до н. э.) 10 000 афинских и платейских гоплитов наступали по открытому полю на более многочисленную — возможно, примерно вдвое — персидскую армию, большинство воинов которой, судя по обычному способу боя Ахеменидов, вероятно, составляли лучники. Афиняне и платейцы атаковали и обратили противника в бегство, потеряв убитыми лишь 192 человека. Причём многие погибли не от стрел: Геродот, наш лучший источник, ясно говорит, что самый тяжёлый бой произошёл в рукопашной у кораблей.¹⁰ При Иссе (333 год до н. э.) Александр, опасаясь множества персидских лучников, приказал пехоте быстро сблизиться (Arr. Anab. 2.10.3), но македонцы дошли до персидской линии, потеряв за всё сражение, как сообщается, лишь 150 убитыми и 4 500 ранеными (Curt. 3.11.27). При осаде Никеи (1097 год) деблокирующая армия Кылыч-Арслана, состоявшая главным образом из турецких конных лучников — одних из лучших и опаснейших в мире, — долго пыталась расстроить стену щитов крестоносцев, но не смогла; в итоге она вступила в ближний бой с тяжёлой кавалерией крестоносцев и потерпела серьёзное поражение.

И, конечно, есть Азенкур (1415). С одной стороны, его считают великим примером победоносной мощи английского длинного лука. С другой, и первая атака французской кавалерии, и последующее наступление французской пехоты сумели пересечь открытое грязное поле и вступить в контакт с англичанами.¹¹ Азенкур во многих отношениях был идеальным сражением для английских лучников: противник без укрытия прошёл всю дальность оружия по трудной местности, наступая отдельными «волнами» — французская армия была развёрнута в три последовательные линии, — а леса «канализировали» наступление в узкое пространство и прикрывали фланги англичан. И всё же французская пехота в порядке пересекла поле и попыталась прорвать английскую линию. Но, несмотря на численное превосходство, стрелы ослабили её настолько, что она не одолела английских латников и лучников в рукопашной; англичане одержали великую победу.

Карта позиций при Азенкуре с Wikipedia, показывающая тесноту поля боя, которая сильно помогла англичанам. Намного лучшая карта есть у Ливингстона в книге Agincourt: Battle of the Scarred King (2023).

Характер победы весьма показателен: даже в идеальных условиях один из мощнейших луков в истории в руках опытных стрелков не смог просто «скосить» медленно бредущую навстречу пехоту. Но непрерывный дождь стрел создал условия, в которых уступавшие числом англичане победили в давке рукопашной. У римского историка Ливия в таких случаях встречаются выражения fessus vulneribus и vulneribus confectus — «утомлённый/измученный ранами» — о людях или армиях, ещё вполне живых (Livy 1.25.11; 22.49.5; 24.26.14). Стрела, вскользь рассёкшая руку, ударившая по шлему, доспеху или щиту, не убьёт и, вероятно, не выведет из строя немедленно, но это больно. Порезы и ушибы усиливают усталость, а застрявшие в щите стрелы мешают им пользоваться, медленно, но неуклонно снижая боеспособность.

Именно так я понимаю неудачу французской пехоты при Азенкуре. Длинные луки не перебили её всю, но ранили и утомили наступающих, привели их в замешательство и расстроили строй. Когда французы добрались до свежих, сомкнутых и готовых рядов англичан, в ближнем бою они оказались в существенно худшем положении.

Из Wikipedia, изображение битвы при Креси (1346) XV века из «Хроник» Жана Фруассара. Иллюстрация, конечно, создана заметно позже, но обратите внимание на несколько деталей. Во-первых, ни лучники, ни арбалетчики не стреляют залпами: в обеих группах люди находятся на разных стадиях выстрела. Во-вторых, некоторые арбалетчики ранены стрелами в ноги, но продолжают стрелять: эти раны, хотя и наверняка болезненны, не вывели их из строя. Такие изображения следует воспринимать со здоровым скептицизмом, но, думаю, это ближе к действительности, чем большинство современных киносцен.

Раз уж мы заговорили об Азенкуре, нужно обсудить и кавалерию. До сих пор речь шла о пехоте под массированным обстрелом. Но при Креси (1346) и Азенкуре (1415) французы пытались атаковать кавалерией, и в обоих сражениях эти атаки были решительно отбиты.¹² Это может показаться странным: в стратегических играх кавалерия служит ответом на лучников, быстро сокращая дистанцию и побеждая их.

Настоящие сражения сложнее. С одной стороны, кавалерия быстрее: даже тяжёлая сокращает время в «зоне поражения» стрел с примерно двух с половиной минут до одной. С другой, лошади велики и плохо переносят ранения: хорошее попадание стрелы в лошадь, скорее всего, выводит из строя и её, и всадника. Лёгкая кавалерия или конные лучники могли уменьшить воздействие массированного обстрела, атакуя более рассыпным строем, но как мы уже обсуждали, европейская тяжёлая кавалерия обычно атаковала очень плотными линиями бронированных всадников и коней, чтобы усилить страх и мощь удара. Поэтому с античности лошадей старались бронировать: известны тканевые, чешуйчатые, ламеллярные и даже латные конские доспехи. Но чем больше брони, тем крупнее и сильнее должна быть лошадь и тем медленнее она движется. Из-за размера и формы защитить её труднее человека; уровень защиты тяжёлого пехотинца с большим щитом для лошади попросту недостижим.

Наконец, кавалерия была малочисленнее. В атаке при Азенкуре участвовало лишь 800 всадников.¹³ Но лошади велики, а кавалерию нельзя строить глубоко по уже разобранным причинам, поэтому она всё равно занимала значительную часть поля и притягивала стрелы множества лучников, что могло перевесить преимущество быстрого сближения. Майкл Ливингстон в указанной работе моделирует воздействие длинных луков на французскую атаку: смертоносность на её протяжении растёт от 0,25% до 2%, и, по его оценке, значительно больше половины всадников не добрались бы до английских линий.¹⁴ При множестве лучников и малом числе всадников дисбаланс быстро приводит к катастрофе. Впрочем, даже тогда французская кавалерия достигла английского строя, хотя ей недоставало людей и психологического воздействия, чтобы прорваться: французских рыцарей стаскивали с лошадей уже внутри английского пехотного построения, куда они, вероятно, ворвались первым ударом.

Выводы

Одна из трудностей понимания войн прошлого — необходимость пройти между крайностями «чудо-оружия» и «бесполезного оружия». Будь луки настолько сильны, чтобы косить тяжёлую пехоту или делать кавалерию бесполезной, никто не воевал бы иначе. Мы это знаем, потому что позднее появилась технология — огнестрельное оружие, — действительно настолько смертоносная, что постепенно вытеснила с поля боя почти все прочие способы сражаться, оставив лишь немного лёгкой кавалерии. Луки и арбалеты существовали намного дольше, но такого эффекта не дали: им недоставало колоссальной смертоносности огнестрельного оружия. Самые мощные боевые луки передавали при ударе не более примерно 130 джоулей, разрезая и прокалывая цель. Даже сравнительно ранний мушкет XVI века передавал тысячу-две джоулей; его снаряд не разрезал и не прокалывал аккуратно — в этом не было нужды, — а проламывался внутрь, дробя кости и разрывая ткани на намного большей площади.

Но луки и арбалеты явно не были бесполезны. У кочевых степных армий они служили главным оружием, а быстро маневрирующие конные лучники применяли их с сокрушительным эффектом, отчасти потому, что, в отличие от пеших, могли многократно выполнять караколь, входя на очень близкую дистанцию с высокой смертоносностью. В аграрных армиях лучники и другие метательные войска прикрывали тяжёлую пехоту или кавалерию, изматывали врага и при подходящих условиях сильно его ослабляли, даже если не могли просто «скосить» наступающую пехоту. Более развитые армии противодействовали этому, прикрывая сомкнутую тяжёлую пехоту лёгкой пехотой, часто в более рассыпном строю, что ещё сильнее снижало долю попаданий. В легионе Средней Республики имелись встроенные застрельщики-велиты; французы, особенно при Креси, пытались — неудачно — использовать так арбалетчиков. Такие отряды существовали отчасти потому, что беспокоящий «огонь» метательных войск, пусть и не останавливал легион, мог сильно ему помешать, а значит, стоило выделить значительную долю армии, чтобы не допустить этого и в ответ беспокоить врага.

Кинематографисты, конечно, об этом не думают и зачастую бездумно используют набор визуальных шаблонов, восходящих к войнам пороховой эпохи. Режиссёры любят, например, сцены, где персонажа держат на прицеле лука или арбалета. Это имеет смысл с современным огнестрельным оружием, но не с луками и арбалетами: в допороховом мире человека удерживали под угрозой меча или копья.

Киноязык дистанционного боя совершенно явно происходит от войн XVIII–XIX веков. Думаю, можно уточнить: основными образцами стали Война за независимость США и Гражданская война в США. Кино как жанр возникло и на раннем этапе во многом формировалось в американской среде; киноязык до сих пор в значительной мере определяется Голливудом. В США реконструкции этих двух войн распространены и для многих кинематографистов были главным способом познакомиться с войной до появления самого кино в начале XX века. Это создаёт проблемы даже для изображения войн XVIII–XIX веков: реконструкторы склонны воспроизводить плацевые и описанные в уставах манёвры, перенося их на сражения, которые, вероятно, были куда более текучими и беспорядочными. Но распутывать это, думаю, предстоит другим исследователям.¹⁵

Такая мысленная модель навязывает сценам допороховой войны чуждые им физическую и драматическую логику. Самый очевидный пример — герой-полководец, который в решающий миг драматично приказывает «огонь!». Это отсылает к мифологии фразы «Не стреляйте, пока не увидите белки их глаз», но не подходит для луков и арбалетов: помимо прочего, мы знаем, что из них нередко начинали медленно стрелять уже с предельной дистанции.

Как и в нашем обсуждении «Поля боя после битвы», кинематографисты могли бы порвать с традицией, показать тщательно реконструированное сражение и воспользоваться драматическими достоинствами его непривычности и чуждости. Но пока мне, видимо, придётся терпеть новые фильмы, где лучники выполняют строевые приёмы залповой стрельбы, а короли кричат им «огонь!».

Примечания

1. О строевой подготовке и особенно контрмарше с залповой стрельбой из арбалетов см. Andrade, The Gunpowder Age (2016), с. 149–160. ↩

2. Кроме того, такой залп не создавал дымовую завесу для последующего стремительного броска, тогда как подразделение с мушкетами и штыками могло сильно выиграть, выстрелив, а затем атаковав сквозь собственный скрывающий дым ошеломлённого и напуганного врага. ↩

3. А для животных, которые всё-таки способны броситься на охотника, существовали специальные копья — например, против разъярённого атакующего кабана. ↩

4. Современные технологии, как мне кажется, позволяют достаточно точно смоделировать физику каждой стрелы. Но исторические исследования почти никогда не финансируются настолько щедро; сейчас федеральное финансирование гуманитарных исследований в США — Национальный фонд гуманитарных наук — сталкивается с сокращениями и возможным исчезновением, а не расширяется. ↩

5. Об уклонении от стрел у коренных народов Северной Америки см. Lee, «The Military Revolution of Native North America: Firearms, Forts and Polities», в Empires and Indigenes (2011), с. 58, прим. 34. ↩

6. Впрочем, даже у человека в полном латном доспехе есть уязвимости: не все детали столь же толсты, как нагрудник, а больше всего беспокоят глазные щели и дыхательные отверстия забрала. Они обычно слишком малы, чтобы стрела вошла целиком, но ударившая в отверстие стрела может расколоться и послать внутрь смертоносные или калечащие острые щепки. См., например, эти эксперименты Тода Тодескини. ↩

7. Римские шлемы, как и средневековые, носили на мягком тканевом подшлемнике, который поглощал часть удара. Но удар по голове энергией 50–80 джоулей всё равно будет очень болезненным! ↩

8. 100 × 0,25 (промах) × 0,25 (щиты) × 0,25 (шлемы, поножи) × 0,33 (попадания, не выводящие из строя: руки, ноги, ступни) = 0,52%. ↩

9. Эффективность луков при осаде объясняется тем, что атакующие, устанавливающие лестницы или взбирающиеся на стены, остаются уязвимыми намного дольше, а правильно устроенное укрепление позволяет вести анфиладный огонь — стрелять с боков из выступающих башен. Поэтому атакующим намного дольше приходится находиться в зоне высокой смертоносности на дистанции почти в упор. ↩

10. Hdt. 6.114–117. В интернете мне много раз попадалась приписываемая Hdt. 6.117 цифра в 11 погибших платейцев, но в этом фрагменте её нет, и откуда она взялась, я не знаю. ↩

11. Хорошее и доступное введение в сражение: M. Livingston, Agincourt: Battle of the Scarred King (2023). ↩

12. Поскольку мы пытаемся увидеть, как работают лучники, когда всё складывается хорошо, мы сосредоточились на английских победах. Но английские лучники с длинными луками побеждали не всегда: иногда французская пехота и кавалерия всё же сокращали дистанцию и выигрывали — например, при Форминьи (1450). Для успеха лучникам требовалось, чтобы очень многое сложилось удачно. ↩

13. Livingston, op. cit., с. 253. ↩

14. Ливингстон делит симуляцию на «залпы», но, думаю, не утверждает, что лучники действительно стреляли залпами: источники описывают «тучи» и «град» стрел, подразумевая непрерывную стрельбу. Это лишь удобные математические отрезки для описания роста смертоносности. ↩

15. Стоит прочесть Spring, With Zeal and With Bayonets Only: The British Army on Campaign in North America, 1775–1783 (2008). У меня также есть пока не прочитанная, но внушающая большие надежды книга A. S. Burns Infantry in Battle: 1733–1783 (2025), так что позднее мы, возможно, вернёмся к этой теме. ↩

---

Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.