Хлеб: как его делали? Часть IV — рынки, торговцы и сборщик налогов
Благодаря нашему замечательному добровольцу-чтецу весь цикл теперь доступен и в аудиоформате!
В четвёртой и заключительной части цикла (I, II, III) об устройстве производства пищи в досовременном мире — прежде всего о выращивании зерна для хлеба — мы посмотрим, как хотя бы часть еды, приготовленной в предыдущей статье, попадала к людям, которые не были ни крестьянами, ни даже землевладельцами.
В трёх предыдущих статьях я в основном прикрывался волшебным словом «рынки», объясняя, как произведённая в деревне пища попадает в города и к людям, которые сами не занимаются земледелием. Как мы увидим, это сильное упрощение: за словом «рынки» скрывается огромная сложность. Более того, некоторые главные силы, перемещавшие продовольствие из деревень в города, вообще не были связаны ни с деньгами, ни с рыночным обменом. И всё же начнём мы именно с рынка: хотя во многих обществах рыночные сделки составляли меньшую часть такого движения, современному читателю они привычнее и понятнее. Затем перейдём к другой категории — изъятию.
Точка продажи
Для начала воспользуемся — слегка упростив ради ясности — классификацией Пола Эрдкампа, описывающей пути сельскохозяйственной продукции на рынок. Мелкий земледелец мог продать зерно: (I) напрямую горожанам; (II) через городских посредников и торговцев зерном на городском рынке; (III) «у ворот», то есть купцу, который сам приезжал в хозяйство, — отличие здесь в том, кто везёт товар в город; (IV) странствующим торговцам на периодических сельских рынках; или (V) другим местным крестьянам. У крупных землевладельцев, как мы увидим, выбор был несколько шире, но основные варианты оставались теми же.
Все эти способы, несомненно, существовали, однако в каждом известном мне обществе вариант I — прямая продажа горожанам — редко применялся к зерну и другим массовым сельскохозяйственным товарам. Так могли работать огородники: они выращивали фрукты, овощи, иногда цветы в интенсивном хозяйстве возле города и продавали их в лавке или с прилавка на городском рынке. Вариант V — мелкий обмен между крестьянами — тоже был вполне возможен, но обычно обходился без денег: вспомним соседские пиры из первой части. Денежные сделки здесь, как правило, оставались небольшими и местными. У мелких и средних хозяев не было времени, знаний и инфраструктуры, чтобы самим торговать своим урожаем. Им нужно было работать на земле, а не стоять за прилавком и ломать голову, где хранить товар возле места продажи. Крупный землевладелец, будучи человеком богатым, тем более не собирался лично торговать на площади — и зачастую не хотел, чтобы там появлялся даже его явный представитель, о чём ниже. Итак, варианты I и V встречались, но не были особенно распространены и составляли небольшую долю общего оборота; в дальнейшем их можно оставить в стороне.
Остаются варианты II, III и IV: во всех трёх зерно продают посреднику, а различаются они местом сделки — в городе, у ворот хозяйства или на периодическом сельском рынке. За пределами больших городов и портов рынок, вероятно, работал лишь в определённые дни, обычно раз в неделю. В римской Италии такими днями были nundinae — «девятые дни», хотя при римском включительном счёте цикл насчитывал восемь дней. Это были малые праздники, время отдыха и развлечений, а заодно дни сельского рынка. Свободный от полевых работ крестьянин мог отправиться в ближайший город и купить или продать необходимое. Любопытно, что в Риме nundinae считались dies nefasti: государственные дела в эти дни обычно вести было нельзя. Поэтому бедный крестьянин, решивший потратить выходной на участие в политике, обнаруживал, что ему не повезло. Такие периодические рынки были обычны в Средние века и существуют до сих пор: большинство американских «фермерских рынков» работают именно так, включая рынок в моём городе. Этот график приспособлен к сельскохозяйственному ритму. Для работы рынка нужно одновременно собрать множество людей, а маленьким городкам среди разбросанных деревень не хватало населения для постоянной торговли.
Фреска из дома Юлии Феликс в Помпеях, I век н. э.: торговцы показывают ткани слева и товары в сосудах в центре. Огромная роль керамики в современной археологии приучила многих студентов и любителей истории думать, будто древние постоянно выставляли на продажу сами горшки и существовал гигантский рынок посуды. Обычно покупали содержимое сосуда, а не сосуд.
Итак, крестьяне вряд ли продавали зерно непосредственно потребителю. Гораздо чаще они обращались к посреднику, и это приводит нас к следующей группе.
Торговцы!
Купцы несколько отличаются от всех, о ком мы говорили до сих пор: по определению они живут в сфере рынка — в экономическом, а часто и в буквальном смысле. Мир крестьян и даже мельников с пекарями, как мы видели, в значительной мере держался на нерыночных отношениях: горизонтальных и вертикальных общественных связях, которые создавали обязательства, не вполне сводимые к сделке и уж точно не выраженные в деньгах. Купцы, напротив, заключали сделки и обычно становились первой группой в обществе, которая начинала переводить свои операции в денежную форму, как только появлялась такая возможность. Студенты часто быстро узнают в торговом сословии себя: купцы чаще путешествовали, чаще пользовались деньгами, чаще нанимали людей или сами работали за плату. Они кажутся нам современнее.
Тем неожиданнее, что с поразительным постоянством общество относилось к торговому сословию в лучшем случае с неприязнью, а в худшем — с откровенным презрением. Обычно, правда, купцов не поражали в правах так, как представителей некоторых других занятий; о Риме см. С. Бонд, Trade and Taboo: Disreputable Professions in the Roman Mediterranean (2016). Студентов это часто удивляет: сегодня мы относимся к торговцам гораздо благосклоннее, а их собственное представление об этом сословии явно сформировано элитной точкой зрения.
Средневековая рукописная иллюстрация из Википедии: Всадник Голода изображён торговцем зерном с весами — Откровение 6:5–6.
Крестьянину, который вынужден продать урожай — причины мы обсудим чуть позже — и купить то, чего сам произвести не может, торговец кажется противником: он всегда старается изменить цену в свою пользу. Для нас это привычно, но помните, что досовременный крестьянин гораздо реже сталкивался с рынком. Большинство его отношений строилось на взаимности, а не на разовых сделках — это те самые горизонтальные связи, о которых мы уже говорили. Стремление купца к прибыли воспринималось как предательство доверия в обществе, где в хороший год ты угощаешь соседей, чтобы в плохой они помогли тебе. Необходимая функция торговца — нарушать «правила» деревенской взаимности, что крестьяне, судя по источникам, склонны были понимать как «обман».
Вместе с тем большинство торговцев жили скромно, но высокий риск и потенциально высокая прибыль означали, что некоторые из них — очень немногие — могли стать чрезвычайно богатыми. И, как нетрудно догадаться, это раздражало традиционную элиту — крупных землевладельцев. Современному читателю её ценности часто кажутся перевёрнутыми. Для землевладельческой знати, господствовавшей в политике и литературе, нравственно правильный способ получить огромное состояние заключался в том, чтобы унаследовать его — или захватить на войне. Нравственно правильный способ сохранить богатство — владеть обширными землями. Всё остальное выглядело подозрительно. Мысль о том, что удачливый купец может благодаря тому, что и крестьянам, и аристократам казалось «обманом», перескочить через всю общественную пирамиду, не имея ни славных богатых предков, ни великих военных побед, прямо оскорбляла элитные ценности. Поэтому нередко принимали законы против роскоши, ограничивавшие состоятельных простолюдинов — вероятно, купцов и преуспевших ремесленников — в демонстрации богатства и не позволявшие им соперничать со знатью. В Риме сенаторам примерно по той же причине запрещали владеть кораблями. Разумеется, предприимчивые сенаторы продолжали вкладываться в торговлю через доверенных лиц, одновременно публично осуждая это занятие.
Подобное презрение — с разной силой и разными основаниями — заметно в источниках каждого досовременного аграрного общества, которое мне доводилось изучать. Греки и римляне, несмотря на активное мореплавание, любили повторять, что постройка первого корабля и первый выход в море были кощунственным вторжением в божественную стихию, куда людям вообще не следовало соваться, тем более ради столь низменной цели, как прибыль: например, Еврипид, Медея, 1–6; Катулл, 64.1–20; Валерий Флакк, Аргонавтика, 1.627–632; Сенека, Медея, 1–12, и другие. Спасибо моим старым школьным друзьям Бадди Хедрику и Майклу Хоффману за помощь со ссылками, успевшими выветриться из головы историка. Мелких торговцев, перевозивших небольшие партии на короткие расстояния, в отличие от крупных заморских купцов, считали людьми низкими и недостойными: Цицерон, Об обязанностях, 1.150–151; Полибий, 6.56.1; Ливий, 21.63. С точки зрения элиты купцы ничего не производили. Теорию сравнительного преимущества — она объясняет, как торговец создаёт ценность, не создавая новых вещей, а перемещая их туда, где их ценят выше, — сформулировали лишь после 1776 года, в начале XIX века. Поэтому богатство купца объясняли обманом и искажением «настоящей» цены вещей. Ошибочное представление, будто эта «настоящая цена» заключена в самой вещи или в затраченном на неё труде, а не в её полезности для конечного потребителя, не исчезло и в Новое время.
Купцы — почти неизбежно чужаки в тех сообществах, куда они приезжают, — часто становились представителями «посреднических меньшинств». Банковское дело, торговлю и сбор налогов по только что описанным причинам поручали иностранцам или этническим меньшинствам; заметность и влияние, которые давали эти занятия, затем обращались против них в форме дискриминации и насилия. Поэтому презрение к купцам часто соединялось с этнической ненавистью и расизмом. Всякий, кто сталкивался со стереотипами европейского или ближневосточного антисемитизма — точнее, антиеврейской вражды, — знает эту ядовитую смесь. Те же стереотипы применяли к другим торговым меньшинствам-посредникам: китайцам во многих странах Юго-Восточной Азии, армянам в Турции, парсам в Индии и так далее. Насилие против таких групп всегда вредило самому обществу, помимо того, что было отвратительно само по себе: их экономические услуги приносили пользу всем, хотя большинство этого не понимало.
Я не стану воспроизводить ни одно из тысяч исполненных ненависти расистских изображений посреднических меньшинств, которыми завалены и исторические архивы, и современный интернет. Найти их нетрудно. Вместо этого перед вами раскрашенная вручную гравюра XIX века из Британского музея, 1958,0712.1397: кошка с котятами.
Нужно подчеркнуть, что сила этого презрения заметно менялась в зависимости от места и обстоятельств. Общества, сильно зависевшие от торговли, или те, где купцам принадлежала политическая власть, — например, торговые города-государства средневековой Италии — обычно относились к ним благожелательнее. Но в целом аграрные общества смотрели на торговцев враждебно и подозрительно, даже признавая их необходимость.
С учётом всего сказанного важно понимать, насколько разных людей охватывало слово «торговец»: от мелкого сухопутного разносчика, который вёз зерно на одном вьючном животном и едва зарабатывал на жизнь, до баснословно богатого купца вроде — вымышленного, заметим, — Трималхиона, владевшего кораблями и торговыми предприятиями. Но обычно купец получал прибыль, перемещая товар оттуда, где тот был обычен и дёшев, туда, где его не хватало и он стоил дорого. А это приводит нас к следующей теме.
Перевозки: один по морю, двадцать по суше
Это не полный обзор торговли и перевозки массовых грузов до промышленной революции — такой обзор потребовал бы отдельного цикла, — а лишь несколько ключевых наблюдений.
Самый простой случай — мелкая сухопутная перевозка в ближайший город и обратно либо небольшими, по сравнению с тем, что мы увидим ниже, караванами по округе. У Эрдкампа собраны хорошие свидетельства такого обмена. Талмуд, например, позволяет предположить, что при римской власти большую часть зерна по Палестине перевозили странствующие погонщики ослов, собиравшиеся в маленькие караваны — действительно маленькие. Египетские налоговые документы показывают ту же картину: по данным Эрдкампа, 90 % ослиных и 75 % верблюжьих караванов насчитывали не более трёх животных. Такие торговцы обычно не специализировались на одном товаре. Они действовали как сухопутные каботажники: останавливались в каждом городе и на каждом рынке, покупая всё, что можно было с прибылью перепродать дальше. В межсезонье этим порой занимались и крестьяне. В Испании они нередко подрабатывали погонщиками мулов, доставляя в город или экспортный порт ренту и налоги своих богатых землевладельцев и соседей.
Перевозить зерно по суше на по-настоящему большие расстояния было невозможно по причинам, которые мы уже обсуждали. В досовременном мире не существовало сухопутного транспорта, который в пути не съедал бы перевозимый груз. На коротком плече зерно ещё можно было везти с выгодой — особенно как попутный груз, заполнявший свободное место рядом с более дорогими и компактными товарами. Но на дальней дороге зерно в конце концов съедали люди и животные, которые его перевозили.
Рельеф из Википедии: корбита, небольшое римское каботажное судно. Рельеф найден в Карфагене и, вероятно, изготовлен там около 200 года н. э. На таких судах вели прибрежную торговлю на коротких маршрутах.
Морской вариант такой странствующей торговли на коротких расстояниях называется каботажем. Сегодня слово имеет узкое юридическое значение, но исторически им обозначали способ судоходства: небольшие корабли с разнообразным грузом переходили из порта в порт вдоль берега. По сути, каботажник действовал как мелкий караван: в каждом порту покупал то, что обещало прибыль, и продавал то, на что находился спрос. Смешанный груз снижал риск — хоть что-нибудь на борту почти наверняка удавалось продать выгодно. Такие торговцы ходили на короткие расстояния и часто связывали малые гавани, куда не могли войти крупные дальние суда с большой осадкой. Каботаж создавал постоянный фоновый гул торговли вдоль многих досовременных побережий и мог понемногу перемещать зерно вдоль берега. Но именно понемногу: зерно — массовый товар, а каботажники по определению возили небольшие партии.
Карта времени перевозки массовых грузов, включая зерно, в Рим, построенная Стэнфордским проектом ORBIS. Чем темнее область, тем дольше путь. Разница огромна: Карфаген по времени доставки гораздо «ближе» к Риму, чем многие части самой Италии; даже далёкая Александрия ближе большей части Испании, Галлии и Балкан. Причём это только время в пути: расчёт даже не учитывает стоимость корма, который по дороге съедят вьючные животные.
Но когда нужно перевезти большой объём, море меняет всё. Главная проблема сухопутной перевозки пищи в том, что необходимая для неё энергия должна поступать из той же пищи: её превращают в мышечную силу носильщики и животные. В море энергию даёт ветер. Поэтому судно можно увеличивать, почти не увеличивая ни экипаж, ни количество продовольствия для него. Морской путь к тому же намного быстрее сухопутного, и эта скорость опять-таки обеспечивается ветром, а не дополнительным кормом. Масштаб этой перемены трудно переоценить. По данным Эдикта Диоклетиана о ценах, речная перевозка обходилась примерно в пять раз дешевле сухопутной, а морская — в двадцать раз дешевле. По суше массовые грузы вроде зерна возили небольшими партиями и на короткие расстояния — скажем, от хозяйства до ближайшего города или порта. По морю зерно можно было перевозить далеко и в огромных количествах.
Масштаб и характер дальней торговли сильно зависели от политической обстановки на водных путях. Если море поделено между враждующими державами или кишит пиратами, большие, медленные и уязвимые зерновозы трудно использовать с прибылью: слишком многие захватят, разграбят или потопят. Но в эпохи политического единства и относительной безопасности морские перевозки достигали впечатляющих масштабов. Портовые правила позднеэллинистического и римского Фасоса — заметного, но далеко не огромного порта — делили гавань на две зоны: для судов с грузом 80–130 тонн и для кораблей свыше 130 тонн; SEG XVII 417. Простой расчёт показывает, что бесплатная раздача зерна в Риме — вероятно, менее трети всего потребления города — требовала в течение навигационного сезона ежедневно ввозить морем около 630 тонн зерна. Во второй половине Средневековья, примерно после 1000 года, зерновые перевозки снова приобрели огромный размах. Население торговых городов Италии резко росло благодаря привозному зерну — особенно известна Генуя, хотя она была далеко не единственной, — и вместе с этим вернулись по-настоящему крупные зерновозы.
Подробная терракотовая модель торгового судна, изготовленная на Кипре около 750–500 годов до н. э.; ныне хранится в Британском музее, 1894,1101.182. Как большинство торговых кораблей, оно короткое и округлое, с широким корпусом, рассчитанным на вместимость, а не на скорость. Военные корабли, напротив, обычно делали длинными и узкими, чтобы они быстрее шли по воде.
Соотношение мелкой сухопутной торговли, прибрежного каботажа и крупной дальней перевозки массовых грузов сильно менялось от эпохи к эпохе и от региона к региону. Чтобы почувствовать размах этих различий, вновь рекомендую упомянутую на прошлой неделе книгу Дэвида Абулафии Великое море (2011) — прекрасное введение в тему.
До сих пор мы молчаливо предполагали, будто крестьяне почему-то хотят расстаться с частью урожая. Но, как уже говорилось, мелкие земледельцы — и даже крупные — обычно были в значительной мере самодостаточны или по крайней мере стремились к этому. При идеальном урожае «на жизнь и ещё немного» им хотелось как можно меньше иметь дело с рынком. Откуда же тогда в торговых потоках брались огромные массы продовольствия?
Изъятие
Так мы приходим к налогам и ренте — категориям, которые исторически различались не так чётко, как можно подумать. В теории всё просто: ренту платят за обработку чужой земли, а налог — государству за обработку собственной. В некоторых обществах граница действительно была ясной. В Римской республике рента, которую арендаторы отдавали крупным землевладельцам, заметно отличалась от tributum, обычного налога государству. Но и здесь существовали пограничные случаи. Vectigalia — доходы от государственной собственности, прежде всего рудников и тому подобного, — обычно причисляли к налогам. А ager publicus, «общественную землю» государства, могли сдавать в аренду: обрабатывавший её крестьянин платил ренту государству, а не частному хозяину.
Ещё двусмысленнее средневековый манориализм. Продукт, который крестьянин отдавал местному сеньору, был одновременно своего рода налогом — плательщики являлись подданными сеньора, фактически воплощавшего местную государственную власть, — и своего рода рентой, поскольку сеньор считал землю своей, а крепостные были по сути полусвободными арендаторами. Подобное смешение возникало во многих обществах, где государство, храм или церковь владели большими землями: и в средневековой Европе, и на Ближнем Востоке бронзового века.
(Небольшое терминологическое отступление: экономический строй большей части средневековой Европы точнее называть манориализмом, а не «феодализмом». Термин «феодализм» давно утратил популярность среди медиевистов и здесь особенно неуместен. В массовых обсуждениях и школьных курсах им часто одновременно обозначают политические отношения аристократов между собой и экономические отношения между знатью и крестьянами, хотя это разные системы. Крестьяне не владели феодами и не заключали вассальных договоров — именно от feodum происходит слово «феодализм». Насколько я могу судить, специалисты по средневековой европейской политике и хозяйству предпочитают избегать этого малоинформативного понятия. Экономический строй, включая политическое подчинение крестьянства, они называют «манориализмом», а отношения внутри аристократии — «вассалитетом».)
Для нашего разговора ренту и налоги в большинстве случаев можно рассматривать вместе: их экономическое действие сходно. И то и другое вынуждает крестьянина производить больше, чтобы часть урожая досталась людям за пределами его хозяйства.
Изымать этот продукт можно двумя основными способами: натурой или деньгами. Последствия у них совершенно разные. Самый древний и, безусловно, самый распространённый в досовременных обществах способ — натуральная рента или налог, когда крестьянин платит непосредственно сельскохозяйственными продуктами. Обмолоченное и провеянное зерно компактно, сравнительно удобно в перевозке и в значительной мере взаимозаменяемо — один мешок теоретически не хуже другого, — поэтому оно идеально подходит для подобных платежей. Впрочем, средневековые поместные документы показывают поразительное разнообразие повинностей, выплачивавшихся самыми разными продуктами. Натуральная повинность могла принимать и форму труда — барщины: на общественных работах или просто на полях, принадлежавших государству либо сеньору.
Преимущество натурального изъятия — простота и низкие первоначальные издержки. Государство или землевладелец может напрямую кормить собранными продуктами специалистов: солдат, ремесленников, слуг и других. Недостаток в том, что теперь именно государству или владельцу приходится перевозить, хранить и учитывать все эти продукты. О тяжести такой работы говорит огромное количество сохранившихся на Ближнем Востоке бронзового века документов, которые, по-видимому, фиксируют именно подобные операции. Правда, многие археологи древневосточной экономики отводят рыночному обмену за пределами долго господствовавшей модели «храмового хозяйства» несколько больше — а иногда и намного больше — места. Получается противоречие, к которому мы ещё вернёмся: натуральный налог легко ввести и поддерживать при слабых дорогах и администрации, но в долгосрочной перспективе он требует больше управленческой работы и затрудняет перевозку доходов на большие расстояния.
Одна из примерно двадцати тысяч глиняных табличек, найденных в квартале ассирийских купцов в Кюльтепе — древнем Канеше, — около 1850–1700 годов до н. э. Этот документ относится к торговле драгоценными металлами.
Денежное налогообложение потенциально эффективнее, но его гораздо сложнее создать и поддерживать. Прежде всего нужны монеты, а они вовсе не существовали всегда. Большая часть описанных здесь общественных отношений и земледельческих приёмов оставалась довольно устойчивой — с поправкой на местные различия — от появления письменных источников, около 3400 года до н. э. в Месопотамии, до второй сельскохозяйственной революции, около 1700 года в Европе и позже в других регионах, а то и до промышленной революции около 1800 года. Монеты же впервые появились в Анатолии только в VII веке до н. э.; вероятно, независимо их изобрели в Китае в IV веке до н. э. До этого крупные сделки, например в дальней торговле предметами роскоши, могли заключать при помощи слитков стандартного веса. Но крестьянину платить ими налог было бы крайне неудобно.
Даже после появления монет прошло немало времени, прежде чем они заметно изменили эту систему. Сначала монеты использовали там же, где прежде слитки: в крупных сделках дальней торговли. По-видимому, монета и возникла как заранее отмеренный слиток: «вот кусок серебра, на котором царь поставил клеймо и тем подтвердил, что тот весит ровно один шекель». Поэтому так много денежных названий — фунт, талант, шекель, драхма и другие — изначально обозначали меры веса. Но для сбора налогов деньгами деньги должны быть у мелких земледельцев. Значит, нужны рынки, где они продадут зерно за деньги; торговцам тоже нужно сбыть его за деньги; значит, городские потребители должны покупать хлеб за деньги, а городским работникам нужно платить деньгами. Наконец, каждый из них согласится пользоваться деньгами лишь тогда, когда сможет купить за них необходимое. Возникает неприятная проблема первого шага.
Весь этот процесс называется монетизацией. Говоря о полностью или частично монетизированной экономике, я имею в виду именно глубину проникновения денег в общество. И процесс этот не однонаправленный. Экономика ранней и высокой Римской империи, по-видимому, была монетизирована сильнее, чем позднеримский Запад или раннесредневековая Европа; затем в позднем Средневековье монетизация снова быстро усилилась.
Лидийская золотая монета из Википедии, около 620–564 годов до н. э. Ранние монеты и правда похожи на отмеренные и клеймёные куски драгоценного металла. Правильная форма неважна — важен точный вес. Позднее появились ровный круг и приподнятый край, мешавший мошенникам срезать металл по краям монеты.
Как ни странно, изъятие способно решить проблему первого шага в монетизации, если этот шаг сделает государство. Требуя платить налоги деньгами, государство заставляет крестьян продавать зерно за деньги. Полученные монеты оно направляет на жалованье солдатам — почти всегда крупнейшую статью древнего или средневекового бюджета. Солдаты на эти деньги покупают то самое зерно, которое крестьяне продали торговцам. Возникает самоподдерживающийся цикл, постепенно монетизирующий общество. Например, армии Александра Македонского, ожидавшие денежного жалованья, по-видимому, сыграли заметную роль в монетизации пройденных ими областей — наряду с разрушениями и убийствами. Массовое представление о завоеваниях Александра обычно сильно приукрашено.
(Разумеется, это крайне упрощённая модель. Знаменитая статья Кейта Хопкинса «Rome, Taxes, Rents and Trade», Kodai (1995/96), рассматривает этот эффект для римской экономики; Макс Апергис, The Seleukid Royal Economy (2004), — для государства Селевкидов. Следует также помнить, что монетизация по природе своей хрупка. Стоит нарушить чеканку или торгово-рыночную сеть, благодаря которой за монеты можно что-то купить, и деревня быстро возвращается к безденежному обмену. Поэтому монетизация, особенно среди низших слоёв, реже всего соприкасающихся с деньгами, со временем прибывает и отступает словно прилив.)
Как эксплуатация улучшает жизнь
Ирония изъятия в том, что, оставаясь нередко отвратительным и хищническим, оно способно иметь положительные долгосрочные последствия. Дополнительная пища, которую крестьяне фактически вынуждены производить, через государственное перераспределение или рынок достаётся растущему населению специалистов, не занятых земледелием. А их работа, в свою очередь, приносит пользу всему обществу — иногда и самим крестьянам.
Без кузнецов, плотников, архитекторов, мельников и пекарей не было бы металлических инструментов, усовершенствованных плугов, крупных мельниц и пекарен. Торговцы, которые везут продовольствие из мест изобилия туда, где его не хватает, при достаточном размахе и свободе торговли от войн и подобных потрясений способны сглаживать разрушительные скачки цен на пищу и другие предметы первой необходимости. Специализация и торговля поощряют дальние поездки: вместе с чужеземными болезнями они могут приносить и новые сельскохозяйственные технологии.
Если продукт изымают деньгами, к этому добавляются последствия монетизации. Мы уже говорили, почему деньги были для крестьянина в лучшем случае несовершенным средством сбережения. Но они отлично помогали наводить порядок в расчётах — при условии, что экономика монетизирована достаточно глубоко и даже мелкие покупки можно оплачивать монетой. Главное преимущество денег в том, что они резко снижают издержки сделки и позволяют заключать более сложные соглашения, повышая общую эффективность экономики.
Абстрактные идеи трудно иллюстрировать, поэтому вот британская гравюра XVIII века из Британского музея, 1831,1212.19: девушка с котёнком. Впрочем, подобные изображения милых котят сами относятся к товарам, появление которых стало возможным благодаря специалистам в обществах высокого равновесия.
Если крупная связная зона денежных рынков сохраняется достаточно долго — как в Римской империи, — дальняя морская торговля может перестроить местную экономику вокруг сравнительных преимуществ. Регион специализируется на товарных культурах для экспорта, а недостающие предметы первой необходимости ввозит. Италия I века н. э. производила много вина на продажу, одновременно импортируя оливковое масло из Северной Африки и зерно из Северной Африки, Сицилии и Египта. Некоторые области Англии специализировались на шерсти, которую превращали в ткань и продавали в Нидерланды, а другие сельскохозяйственные товары ввозили. Разные земли подходят для разных видов хозяйства, поэтому такая специализация повышает общую эффективность производства.
Это возвращает нас к вопросу, который неоднократно возникал в комментариях: почему я не принимаю как данность, что досовременный мир неизбежно заключён в мальтузианскую ловушку. Разумеется, существует какая-то численность населения, при которой начнётся мальтузианский кризис. Но обычное рассуждение предполагает, что сельскохозяйственное производство принципиально неизменно. Это неверно. Аграрные системы способны существовать в нескольких устойчивых состояниях — при нескольких равновесиях.
Представьте общество низкого равновесия, где торговля и монетизация почти отсутствуют. Мелкому крестьянину трудно получить производительный капитал — пахотную упряжку, навоз, доступ к мельнице, — поэтому урожайность невысока. Из-за низкой урожайности общество содержит мало специалистов, а значит, производит ещё меньше инструментов, плугов, удобрений и мельниц. Система устойчива, но держится на низком уровне.
Теперь усилим в том же обществе торговлю и монетизацию. Деньги облегчают доступ к капиталу, а торговля поощряет сельскохозяйственную специализацию и в целом повышает производительность. Риск, связанный с приближением каждого региона к монокультуре, компенсируется торговлей, которая сглаживает цены. Благодаря высокой производительности общество может содержать множество специалистов. Среди них найдутся праздные аристократы и крупные землевладельцы, которые только собирают ренту и сорят деньгами. Но многие будут производить капитал, повышающий урожайность, или поддерживать торговую систему, от которой зависят остальные. Такое общество существует в более высоком и устойчивом равновесии.
Не меняя ни земледельческой технологии — мы ничего не изобрели, просто в обществе высокого равновесия существующие орудия доступны шире, — ни площади, ни качества земли, второе общество сможет содержать гораздо больше людей, потенциально более здоровых. Потребуются десятилетия или века, прежде чем население вырастет до нового производственного потолка. Даже достигнув его, люди сохранят выгоду от товаров, которые продолжают выпускать специалисты: инструментов, тканей, зданий и инфраструктуры, — пусть пищи снова станет не хватать. Лучше рисковать умереть с голоду в крепком доме, имея приличную одежду, хорошие инструменты, прекрасную поэзию и весёлые городские праздники, чем подвергаться тому же риску в одиночестве в глинобитной хижине, лишённой всего этого.
(В этом, кстати, суть моего аргумента «Горе и ненависть» против Спарты. Излишки, созданные илотами, могли содержать специалистов, способных улучшить жизнь всего общества. Вместо этого Спарта направила их самому непроизводительному классу в истории, единственным продуктом которого было насилие над илотами. Спартанская система создала общество с исключительно низким равновесием именно тогда, когда все соседние греческие полисы благодаря монетам, урбанизации и специализации переходили к более высокому. Дело не просто в бедности илотов — бедными были многие крестьяне, — а в том, что их искусственно удерживал в нищете исключительно хищный и бесполезный правящий класс.)
В римском мире можно увидеть переход от низкого равновесия к высокому, а затем обратно. О природе римской экономики спорят давно, поэтому ей посвящено огромное количество археологических и исторических исследований. Они показывают, что со II века до н. э. по I век н. э. хозяйственная активность в Средиземноморье заметно выросла и оставалась относительно высокой во II, а возможно, и в III веке. Росли население и города; судя по данным, питание даже бедняков улучшалось. Жизнь — медленно, рывками и в масштабах, значительных на фоне других древних обществ, но ничтожных рядом с современным экономическим ростом, — становилась лучше в самом прямом смысле.
Затем, по мере распада империи, хрупкие сети торговли и монетизации, поддерживавшие это благополучие, начали рушиться. Брайан Уорд-Перкинс собрал археологические свидетельства реального снижения уровня жизни. Это противоречит распространённому предположению, будто простому народу стало лучше, когда имперские хозяева исчезли из виду. В данном случае не стало, хотя в других обстоятельствах результат мог быть иным. Население сокращалось, исчезали специалисты, и порой вместе с ними утрачивались важнейшие производственные навыки. Самый известный пример — гончарное производство, то есть изготовление горшков; трудно передать, насколько это важная и базовая технология. В послеримской Британии оно оказалось утрачено, когда исчезли города с профессиональными гончарами: прекратилась торговля, которая позволяла им жить своим ремеслом.
(Это не значит, что всё Средневековье было беспросветным. Во многих регионах к XII веку установилось ещё более высокое равновесие — прежде чем единичный катастрофический удар Чёрной смерти сделал обобщения по имеющимся данным крайне трудными.)
Выводы
В завершение подчеркну: весь цикл — лишь обзор основных структур зернового хозяйства. Тема огромна, а региональных различий множество. Особенно сильно от общества к обществу менялись рынки и способы изъятия, о которых шла речь в этой статье: это созданные людьми общественные институты, а не биологически заданные условия вроде вегетационного периода. Цикл о хлебных злаках закончен, но в комментариях вы задали отличные вопросы о других видах земледелия и животноводства: бобовых, пастбищах, скотоводстве, оливках, фруктах, огородах и многом другом. Надеюсь, мы ещё доберёмся до этих тем.
Надеюсь также, что этот цикл хоть немного осветил мир деревни за городскими стенами и за пределами крошечной элиты, на которой сосредоточены некоторые исторические труды и почти вся массовая культура, когда обращаются к прошлому. Подлинный человеческий ландшафт досовременного мира составляли легионы мелких земледельцев, горстка крупных хозяев, мельники, работники мельниц, пекари и торговцы. На их долю приходилась огромная часть населения, а значит, и человеческого опыта той эпохи. Мы увидели и то, как их жизнь формировали экономические силы, укоренённые в органической экономике. От современной она отличалась тем, что почти вся используемая энергия поступала из сельского — или лесного — хозяйства.
Хотя это последняя статья о производстве зерна, надеюсь, она станет полезной основой для разговора о других производствах досовременного общества: ведь выживание любого другого производства в конечном счёте зависело от пищи.
А теперь, с вашего позволения, я пойду съем сэндвич.
Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.