Битва за Хельмову Падь, часть VIII — разум Сарумана
Перед вами восьмая и последняя часть цикла, в котором историк разбирает битву за Хельмову Падь (I, II, III, IV, V, VI и VII) одновременно по роману Дж. Р. Р. Толкина «Две крепости» (1954) и одноимённому фильму Питера Джексона 2002 года. В прошлый раз мы рассмотрели общее влияние боевого духа и сплочённости, а также «речь полководца». Теперь, завершая цикл, посмотрим, какое место битва занимает в общей стратегической обстановке.
В частности, мы разберём положение Сарумана и оценим качество его стратегического мышления. Сумел ли Саруман подобрать средства, соответствующие его целям? Можно ли списать окончательный провал его замысла на невезение или непредвиденные последствия — или весь план был негодным с самого начала?
Думаю, те, кто читал цикл с самого начала, уже знают мой приговор Саруману: Саруман — глупышка, и его планы провалились потому, что были плохи. И не верьте мне на слово! Гэндальф говорит Саруману: «Ты стал глупцом… и всё же достоин жалости»; он предался «безумию и злу» и «грызёт огрызки… старых замыслов» (TT, 221–222). Ему «следовало бы стать королевским шутом», а Гэндальф для него «непостижим» (TT, 220). «Несчастный глупец» (TT, 224).
Стоит уточнить: Гэндальф не со всеми разговаривает так — обратите внимание, как быстро он останавливает Фродо, когда тот называет Барлимана Баттербура глупцом (FotR, 267). Я подчёркиваю это потому, что в комментариях заметил склонность относиться к репликам некоторых персонажей легкомысленнее, чем это делает Толкин. «Мудрые» персонажи очень осторожны в словах и практически никогда не лгут (в фильмах это не вполне так; Мэтью Дикерсон прямо выделяет и анализирует эту особенность в книге Following Gandalf (2003)). Слова Гэндальфа — воплощения Олорина, мудрейшего из майар, — можно считать почти столь же истинными и надёжными, как слова самого повествователя. Если квазибожественный дух мудрости называет кого-то глупцом, значит, тот и правда глупец.
Гэндальф поражается глупости Сарумана. Как я отмечу ниже, эта сцена, на мой взгляд, принадлежит к числу наиболее слабых адаптаций исходного материала. Джексон, по-моему, в корне неверно понял мотивы Гэндальфа. Тот пришёл не за сведениями о том, что уже знает — в фильме следующий удар Мордора по Гондору подаётся как загадка, тогда как в книге это очевидно всякому, кто умеет читать карту, — а с поручением милосердия: дать падшему собрату последнюю возможность искупить вину.
На этом анализ можно было бы и закончить — кто я такой, чтобы спорить с Гэндальфом? — но разве это весело? Поэтому мы препарируем стратегию Сарумана. В сущности, вся эта статья — одно огромное примечание к книге. Как мы обсуждали в начале цикла, внесённые фильмом изменения в основном мешают рассуждать на столь высоком уровне. Кроме того, книги дают попросту больше подробностей и лучше раскрывают стратегию Сарумана, которая, как я полагаю, в основе своей одинакова в обоих произведениях. Поэтому отдельных книжных примечаний не будет: здесь всё — книжное примечание.
Замечу также, что буду ссылаться на «Неоконченные предания». Обычно я старался этого избегать: в конце концов, «Предания» не окончены. Иногда они предлагают несколько версий событий или противоречат друг другу. Да и вообще, к основному повествованию они не относятся. Не думаю, что ими можно опровергать первичный текст, то есть книги. Но здесь они помогают заполнить некоторые пробелы, объяснить невидимые нам события и существенно прояснить хронологию.
Хватит предисловий — вперёд!
Что такое стратегия?
Начнём с возвращения к трём уровням военного анализа: тактике, оперативному искусству и стратегии. С тактикой — как вы сражаетесь — и оперативным искусством — где вы сражаетесь и как туда добираетесь — мы уже разобрались. Термин «стратегия» часто понимают неверно: большинство «стратегических» игр, особенно стратегий в реальном времени, почти целиком посвящены тактике и операциям. Как правило, если варианта «не начинать войну» у вас нет, настоящей стратегией вы не занимаетесь. Точно так же «стратегией» часто называют обычное деловое планирование, хотя в действительности это тактика: вопрос не о целях, а о средствах их достижения. Ведь стратегия — это уровень анализа, отвечающий на вопрос, почему мы сражаемся, а следовательно, и почему можем не сражаться. Разберём подробнее.
(Внимательные читатели, знакомые с Клаузевицем — выпиваем! — заметят, что я использую термин «стратегия» одновременно шире и уже, чем он. Клаузевиц определяет стратегию как «использование боя в целях войны», что ближе к современному понятию оперативного искусства. Напротив, стратегия в сегодняшнем специальном смысле ближе к тому, что Клаузевиц называет политикой, третьим элементом его «удивительной троицы». Полное толкование клаузевицевской троицы выходит за рамки этой статьи, но различие в употреблении следовало отметить, поскольку ниже я буду цитировать Клаузевица. И как всегда: всякий раз, когда цитируют Клаузевица, вы обязаны выпить. Такова вечная застольная игра военных историков.)
На стратегическом уровне первый вопрос звучит так: «Каковы ваши политические цели?» Впрочем, иногда большую стратегию считают отдельным уровнем анализа над стратегией, и тогда политические цели относят туда. В реалистической теории международных отношений распространён убедительный довод: основная политика почти всякого государства — выживание; цель выжить диктует стремление к максимальной безопасности, а оно, в свою очередь, — к максимальной военной силе государства. По иронии, это снижает безопасность других государств, которым приходится ещё больше наращивать собственную военную силу; такую реакцию называют «дилеммой безопасности» или, красочнее, «эффектом Красной королевы». На мой взгляд, у государств могут быть и иные политические цели: идеологические проекты, хорошие и дурные. Но выживание важнее всего.
Далее стратегия ищет лучший способ достичь этих политических целей. Может быть, безопасность лучше всего обеспечат мир и союзы? Для малого государства ответ часто будет утвердительным. Повысится ли безопасность, если, скажем, овладеть важным участком территории, который можно укрепить против вторжения? Это, разумеется, цели, однако стратегия занимается и средствами: как получить эту пригодную к обороне землю? Купить? Захватить силой? И лишь затем — наконец-то — возникает вопрос: «Какая война и какой способ её ведения позволят достичь цели?»
Как видите, подобное мышление не похоже на то, которым руководствуются в тактике или оперативном искусстве. Военные теоретики давно это заметили и часто резко разделяли тех, кто занимается операциями и тактикой, то есть полководцев, и тех, кто занимается стратегией, — обычно королей или политиков. Как пишет Клаузевиц — выпиваем! — «Политическая цель есть намерение, война же есть средство, и никогда нельзя мыслить средство без цели… войну никогда не следует считать чем-то самостоятельным, но орудием политики» (выделено мной). Иными словами, Клаузевиц подчёркивает — а правители издавна игнорируют это себе на погибель, — что из всех факторов войны действиями должна руководить политика, хотя пренебрегать нельзя ни одной частью троицы.
Так возникает подчинённость между тремя уровнями анализа. Если говорить технически, операции и тактика относятся к той стороне клаузевицевской троицы, которая должна подчиняться политике. Оперативное искусство подчинено стратегии: операция, добившаяся того, что не является стратегической целью, не добилась ничего. Тактика, в свою очередь, подчинена оперативному искусству. Следовательно, рассуждение всегда должно идти от высших вопросов стратегии к расстановке целей по приоритету — это всё ещё стратегия, — затем к средствам достижения этих целей — по-прежнему стратегия, — и лишь потом к применению средств — оперативное искусство — и к конкретным деталям их применения на местности — тактика. Разумеется, трёхчастное деление отчасти призвано показать, что каждый из этапов необычайно сложен. Подчинённое положение тактики вовсе не делает её простой!
Есть три великих стратегических греха, и Саруман совершает все три.
Обожаю этот кадр. Изенгард меняется сильнее едва ли не любого другого места в фильмах. Сначала это окружённый стенами сад, полный деревьев; затем его превращают в дымную промышленную яму; наконец природа — не без насилия — забирает своё, и возникает Изенпруд.
Первый грех — отсутствие стратегии как таковой, то, что можно назвать «эмоциональной» стратегией. Как отмечает Клаузевиц, политика — напомню, наше понятие стратегии ближе всего именно к политике в его смысле — «подчинена одному лишь рассудку», тогда как «первоначальное насилие, ненависть и вражда» относятся к другой части троицы — «воле» или «страсти». Подменить политику страстью — значит перевернуть их правильное соотношение и накликать гибель.
Второй грех — поставить оперативные соображения выше стратегических, то есть позволить операциям захватить место стратегии; это мы уже обсуждали. К слову, это ещё и ошибка в обращении с троицей: роль полководца, управляющего трением войны, присваивает роль государства, управляющего политикой.
Возможно, ярчайший пример — нападение Японии на Пёрл-Харбор. Оперативную задачу — уничтожение Тихоокеанского флота США — и даже тактику, необходимую для её решения, поставили выше стратегического вопроса: «Следует ли Японии, которая уже ведёт бесконечную и, вероятно, непобедимую войну с третьеразрядной державой, Китайской Республикой, начать ещё одну войну — с первоклассной державой, Соединёнными Штатами, — чтобы высвободить нефтяные ресурсы для первой?» Всегда уместно процитировать ёмкий итог Хары Тадаити: «Мы одержали великую тактическую победу при Пёрл-Харборе и тем самым проиграли войну».
Откуда берётся такая ошибка? Обычно у неё два основных источника. Во-первых, наиболее ярко она проявляется в военных системах, где руководство вооружённых сил — обученное операциям и тактике, но не стратегии, которая, как вы помните, относится к ведению королей, министров и президентов, — присваивает руководство государством. Во-вторых, это происходит, когда военные руководители под влиянием своей оперативной подготовки принимают исходные условия планирования за неизменные константы. Вопрос «Что делать, если мы начнём войну с Соединёнными Штатами?» превращается в «Что делать, когда мы начнём войну с Соединёнными Штатами?» — и стратегический вопрос «Следует ли нам начинать войну с Соединёнными Штатами?» исчезает совершенно. Для императорской Японии это оказалось катастрофой: очевидным ответом на незаданный вопрос «Следует ли нам это делать?» было: «Боже мой, НЕТ».
(Библиографическое примечание: было бы странно объявить такие ошибки распространёнными и не привести примеров. Два лучших известных мне исследования стратегического мышления, потерпевшего крах из-за организационной культуры, — I. Hull, Absolute Destruction: Military Culture and the Practices of War in Imperial Germany (2005) и Parshall and Tully, Shattered Sword: The Untold Story of the Battle of Midway (2005). Стоит также обратиться к Daddis, “Chasing the Austerlitz Ideal: The Enduring Quest for Decisive Battle”, Armed Forces Journal (2006), 38–41. Те же темы, естественно, возникают в Daddis, Withdrawal: Reassessing America’s Final Years in Vietnam (2017).)
Третий и последний грех понять нетрудно: неспособность менять стратегию вслед за изменением обстоятельств. Очень часто он соседствует со вторым: когда оперативные вопросы занимают место стратегии, руководителям становится трудно задуматься о новой стратегии, а не просто о новых операциях ради стратегических целей, которые зачастую уже безвозвратно утрачены. Однако такое бывает и без нарушения подчинённости — из-за невозвратных затрат и несовпадения интересов государства с интересами его руководителей. Классический пример — практически каждая великая держава в Первой мировой войне. К 1915 или 1916 году должно было стать очевидно, что никакие приобретения по итогам войны не оправдают её продолжения. И всё же война продолжалась: отчасти потому, что после стольких потерь казалось неправильным сдаться без «победы», отчасти потому, что для политиков, первоначально поддержавших войну, признать её бессмысленной растратой означало политическое самоубийство.
План
Для начала восстановим замысел Сарумана настолько далеко в будущее, насколько получится. Ключевой период — февраль 3019 года, особенно дни с 23 по 28 февраля. События этих дней должны были заставить Сарумана коренным образом пересмотреть планы, поскольку известные ему обстоятельства изменились. Вместо этого он держится за стратегию, придуманную до февраля, и к марту оказывается в положении, где даже оперативный и тактический успех всё равно почти наверняка ведёт к гибели. Но сперва нужно понять, каким был план до того, как всё пошло наперекосяк.
На иллюстрации: Гэндальф проверяет работу Сарумана по стратегическому планированию. «А что произойдёт, если энты ударят вам во фланг, пока вы заняты Хельмовой Падью?» — спросил Гэндальф. «Одно прикосновение бронированной перчатки!» — ответил Саруман. Гэндальф закрыл лицо рукой.
Прежде всего, каковы цели Сарумана? Идеологический проект сформулирован болезненно прямо: Саруман стремится «обрести власть — власть устраивать всё по нашей воле ради блага, доступного лишь пониманию Мудрых» и достичь «высокой и конечной цели: Знания, Власти, Порядка — всего того, к чему мы до сих пор тщетно стремились, встречая в наших слабых или праздных друзьях скорее помеху, чем помощь» (FotR, 311). Саруман явно мечтает переустроить значительную часть Средиземья, но пока готов довольствоваться меньшими владениями. Разумеется, для этого подвластное ему государство — Изенгард — прежде всего должно уцелеть. Итак, цель первого порядка — сохранение Изенгарда как государства и Сарумана как существа; цель второго порядка — подчинить порядку как можно большую территорию.
Ради этих целей Саруман начинает действия против Рохана практически одновременно с попыткой заполучить Кольцо: первое нападение у Изенских Бродов происходит 25-го числа, а отряд Углука настигает Братство и атакует его у Эмин Муила 26-го. Обе силы должны были одновременно находиться в пути, и успех либо неудача одной едва ли могли повлиять на другую. Таким образом, Саруман параллельно ведёт две операции: пытается разгромить Рохан и захватить Кольцо.
План наступления на Рохан — одна из немногих удач Сарумана: здесь он использует свои сильные стороны, шпионаж и ИПсО — информационно-психологические операции. Шпионская сеть Сарумана явно охватывает Рохан и тянется до самого Шира. Парадоксальным образом это делает его стратегические просчёты ещё вопиющей: зачастую он не может оправдаться незнанием важнейших условий, необходимых для принятия лучших решений.
На иллюстрации: единственный человек на службе Сарумана, который хотя бы приблизился к выполнению поставленных задач. Интересно, посвятили ли Змееуста в замысел убийства Теодреда или тот застал его совершенно врасплох — полагаю, второе. Можете представить? Годами он тщательно ведёт ИПсО, стараясь сохранить нейтралитет Рохана, пока Саруман занимается провокациями, а однажды утром узнаёт, что начальник только что убил королевского сына и теперь нужно как-то это уладить. Не могу возложить всю вину за окончательный провал операции на беднягу Змееуста. И отдельно похвалю актёра Брэда Дурифа: жутковатые типы удаются ему превосходно, и Гриму он сыграл замечательно. В «Дюне» (1984) он был Питером де Врисом, но я узнал его лицо благодаря единственному появлению в «Вавилоне-5» — в роли незабываемого брата Эдварда в великолепной серии «Через Гефсиманский сад».
Куда важнее оказываются психологические операции Сарумана. Через Змееуста он фактически парализует руководство Рохана, пока готовит удар, и нельзя не признать, насколько успешно. Если вы недоумеваете, почему я почти не ставлю это ему в заслугу, то причина в том, что, как мы увидим, даже при полном успехе остальной план построен настолько плохо, что всё равно терпит крах. В «Неоконченных преданиях» говорится, что главными угрозами для этой операции Саруман считал Теодреда и Эомера — судя по проявленным последним командирским качествам, вполне справедливо. Но тут начинаются неприятности: главной целью первого нападения у Изенских Бродов было устранение Теодреда — это также прямо сказано в «Неоконченных преданиях». Однако здесь операция поставлена впереди стратегии: убийство Теодреда ради усиления операции ИПсО требует принять стратегическое решение — начать войну с Роханом. В книге это заметнее, поскольку Теодена удерживает в бездействии дурной совет, а не очевидное колдовство. Открыто напав на наследника престола, Саруман практически гарантирует войну, даже если Теоден останется обезврежен Змееустом.
Саруман совершил второй грех: спросил, как воевать с Роханом, но не спросил, следует ли с ним воевать. Его оперативный план по нейтрализации Теодена захватил место стратегического и продиктовал стратегическое решение — войну с Роханом — лишь ради упрощения операции. Как мы увидим, тем самым Саруман лишил себя одной из важнейших возможностей выбора.
Итак, Саруман ведёт чрезвычайно сложное наступление по трём направлениям — технически по четырём, если учесть действия в Шире, — причём каждое развивается по собственному расписанию и успех или неудача одной ветви не влияет на остальные. Во-первых, он отправляет отряд за Кольцом; во-вторых, использует Змееуста, чтобы вывести Рохан из строя; в-третьих, готовит открытую войну с целью захватить королевство. В идеале он рассчитывает в итоге получить и Рохан, и Единое кольцо. В действительности же он создал часовой механизм, в котором отказ любой детали означает крах целого.
Следует признать, что на практике каждая часть плана была крайне рискованной — ведь провалились они все. Полный провал плана Сарумана был необходим, чтобы отчаянный бросок наших героев позволил одолеть куда более грозную угрозу Саурона, однако, как мы увидим, для гибели Сарумана хватило бы неудачи любой отдельной части.
Смерть неизбежна? Шансы на успех ничтожны? Чего же мы ждём?
Начнём с попытки отряда Углука захватить Единое кольцо. Возможностей провалиться здесь огромное множество, но даже сама попытка влечёт колоссальные стратегические последствия. Как и с убийством Теодреда, Саруман задумал операцию, которая независимо от успеха или неудачи определит стратегическую реальность. Он должен понимать, что прямой бросок за Братством насторожит Мордор; на практике его орки и вовсе объединяются с верными Мордору. Уже одна попытка гарантирует враждебность Саурона.
Долго рассуждать не нужно: Гэндальф — бессмертный дух мудрости — сам приходит к этому выводу и говорит Саруману в Ортанке: «Ты обманул нового хозяина… когда его око обратится сюда, это будет алое око гнева» (TT, 221). Правоту этих слов ясно подтверждает Уста Саурона (RotK, 184). Более того, если верить «Неоконченным преданиям», Саурон уже знал о двуличии Сарумана — либо благодаря Змееусту, либо из-за украденной карты, раскрывшей тайные поиски Единого кольца в Шире. Эти противоречащие друг другу версии — одна из причин, по которым я стараюсь не слишком полагаться на «Неоконченные предания»: всё-таки они не окончены. Но даже если бы этого не произошло, миссия Углука почти наверняка выдала бы истинное намерение Сарумана — завладеть Единым кольцом и обратить его против Саурона — независимо от успеха. Саруман должен был это понимать и учитывать в своих планах.
По иронии, именно это — решающий момент для выживания Сарумана и государства Изенгард. Углук недостаточно хорошо осведомлён об истинной задаче — считает, что должен «захватить хоббитов», тогда как на деле нужно «вернуть Единое кольцо», — и хватает не тех хоббитов, уничтожая единственный сценарий, при котором Саруман ещё мог победить.
Раз операция несла огромный, практически неизбежный и не поддающийся снижению риск, каковы были шансы на успех? По моим подсчётам, довольно скверные. Урук-хай посланы захватить важнейшую цель, которую не умеют распознать, среди четырёх возможных ложных целей и при серьёзном сопротивлении. Действовать приходится на огромной территории. У Сарумана явно хорошие сведения о маршруте Братства, но уверенности они давать не могут. Если бы мордорские орки не напали с восточного берега Андуина двумя днями раньше (FotR, 455–456), Углук вполне мог бы обнаружить между собой и добычей непроходимую реку. Эмин Муил велик, и спрятаться там сравнительно легко: это горная, пересечённая местность, разделённая непроходимой рекой.
И даже этим возможности провала не исчерпываются. Случилось, конечно, то, что орки схватили не тех хоббитов. Но Саруман не мог даже знать, останется ли к тому времени Кольцо у одного из хоббитов: оно едва не досталось Боромиру. Поскольку Углук и его подручные понятия не имели, что ищут, завладей Боромир Кольцом, они убили бы его, схватили Мерри и Пиппина и убежали, бросив предмет, от которого зависит успех миссии; вероятно, его подобрали бы уцелевшие члены Братства. Кроме того, оставалась опасность, что Кольцо присвоят мордорские орки — этого не произошло, но явно могло, — или что весь отряд перехватят при переходе через Рохан. Последний риск, очевидно, был велик, поскольку именно это и случилось.
Итак, миссия Углука имела высокие шансы на провал: слишком многое могло пойти не так. Саруман усугубил положение, отправив малый отряд, а значит, повысил вероятность, что Братство уйдёт, Углука перехватят рохиррим или случится иная неудача. Это особенно поразительно потому, что после провала Углука Саруман оказался в положении, где проигрывает, даже если побеждает.
Волшебнику отчаянно нужна новая стратегия
В комментариях мне возражали, что Саруман вовсе не болван, а лишь пал жертвой не зависящих от него стратегических осложнений — волшебников! энтов! Я хочу показать, что даже если всё идёт по плану, Саруман всё равно проигрывает. Это хорошо видно, если «разыграть» все возможности.
Для начала полностью уберём энтов и хуорнов. Ниже я докажу, что не учесть энтов в планах было непростительной глупостью, но пока снимем их с доски.
Напав у Бродов и убив Теодреда, Саруман фактически связывает себя стратегией войны с Роханом — а значит, и с Гондором; одновременно миссия Углука делает его врагом Саурона и Мордора. Без энтов значительная часть армии Сарумана, вероятно, переживает поражение у Хельмовой Пади. Поредевшее войско может перегруппироваться и в ближайшей перспективе удержать Броды, не позволив рохиррим немедленно напасть на Изенгард. В несколько более отдалённой перспективе всё равно состоится Сбор Рохана, и у Теодена окажется как минимум шесть тысяч всадников и некоторое число пехотинцев — надо полагать, не меньше почти двух тысяч, которыми он располагает у Хорнбурга (RotK, 79). На деле это заниженная оценка: в разговоре с гонцами Гондора Теоден ясно говорит, что его армия значительно сокращена необходимостью оставить гарнизоны в собственных крепостях, а обычно он мог бы привести в Гондор десять тысяч боеспособных воинов, судя по всему, все они — конники. Но против Изенгарда, более близкой и непосредственной угрозы, ничто не мешает бросить их всех.
На иллюстрации: почти буквальное пересечение Саруманом Рубикона.
Можно построить дерево вариантов, и все они довольно хороши для Саурона и очень плохи для Сарумана. Вариант первый: Рохан выступает против Изенгарда. Воинство Сарумана теперь сильно уступает числом армии, которую не сумело разбить даже при трёхкратном превосходстве, и деморализовано недавним поражением. Это может произойти через считаные дни или недели, так что времени подготовиться к нападению почти нет. Вероятнее всего, армия Сарумана терпит поражение в поле или отступает в Изенгард и оказывается в осаде. Несколько недель спустя — возможно, осада ещё продолжается — огромная армия Короля-чародея, взявшая Минас Тирит утром 15 марта, прокатывается через Анориэн и либо завоёвывает Рохан, либо превращает его в вассала, а затем сокрушает Сарумана, если рохиррим ещё не насадили его голову на пику.
Вариант второй: Рохан выступает против Саурона. Если рохиррим побеждают, Саруман ещё пару месяцев отсиживается в Изенгарде с несколькими тысячами оставшихся орков и, возможно, досаждает окрестностям. Скорее всего, его в основном сдерживает пехота Эркенбранда: напомню, во время похода к Гондору вся роханская пехота остаётся дома, так что страна не лишена войск. Через месяц-другой объединённые победоносные армии Арагорна II Элессара и короля Эомера возвращаются из Мордора, задание выполнено, и расплющивают Сарумана. Если же рохиррим проигрывают, мы возвращаемся к неудержимой армии Короля-чародея, которая сметает Рохан.
Но что, если всё складывается удачно? Саруман побеждает у Хельмовой Пади. Немедленным итогом становится… почти мгновенное сокрушительное поражение от Древоборода и энтов. Они застают врасплох его армию и единственную крепость, поскольку Саруман не удосужился наблюдать за «народом» деревьев, который целенаправленно раздражал не меньше года. Но, разумеется, мы сейчас не принимаем энтов в расчёт — как и Саруман. Поэтому предположим, что согласно исходному плану энты не вмешиваются и Саруман побеждает у Хорнбурга. Рохан фактически перестаёт быть военной силой. Даже если у рохиррим сохраняется военный потенциал, понадобятся недели, чтобы собрать его вокруг нового вождя: король и все возможные наследники мужского пола мертвы. Сопротивление может объединиться вокруг Эовин, которая — как знаем мы, прочитав следующую книгу, — способна оказаться гораздо опаснее, чем предполагает Саруман.
Саруман постарается действовать быстро, чтобы захватить как можно больше земли до этого. Его воинство может достичь Эдораса, политического центра страны, к 6 или 7 марта. Оставшийся без помощи Минас Тирит падёт 15-го. Вспомните цикл об осаде Гондора: целая колонна мордорских войск находилась в Анориэне, чтобы перехватить рохиррим, потому что Король-чародей, похоже, строил план, исходя из неизбежности провала Сарумана — вероятно, отсутствие стратегии узнаёт отсутствие стратегии. Следовательно, ещё до конца месяца Саруман может столкнуться с авангардом мордорской армии, наступающей через Анориэн на Рохан, а её основные силы превосходят его числом на порядок.
Разрыв в возможностях между хвалёными урук-хай Сарумана и самой обычной армией Саурона просто огромен, и его стоит показать полностью. В отличие от Сарумана, Король-чародей располагает конницей, почти равной роханской, и боевыми слонами. У него несколько видов пехоты — лёгкие умбарские воины, более тяжёлые харадрим и орки, — поддержанные троллями. Есть осадная артиллерия и сложная организация, позволяющая быстро возводить осадные сооружения. Есть девять магических призраков, сеющих страх и отчаяние. Саруман не сумел победить три тысячи рохиррим, тогда как армия Короля-чародея едва не сокрушила шесть тысяч, одновременно штурмуя Минас Тирит. Саруман не способен нанести этой армии сколько-нибудь существенный урон, даже если она ослаблена успешным штурмом города. Полагаю, его сил не хватит даже на встречу с нею в поле — особенно после потерь у Хорнбурга и выделения войск для усмирения Рохана. У Саурона попросту нет причин оставлять вероломного подручного у власти, поэтому можно уверенно предположить, что голова Сарумана окажется на пике — возможно, Саурон преподнесёт её уцелевшей роханской знати, чтобы включить её в новую структуру власти в качестве послушных слуг.
Единственный сценарий, в котором Саруман выживает, не говоря уже о победе, требует, чтобы он одновременно разгромил Рохан и захватил Единое кольцо — возвращение Углука с Кольцом едва ли поможет уже разгромленному или осаждённому Изенгарду, как не поможет Саруману Кольцо без армии, — а ещё чтобы Кольцо делало всё, чего от него ждёт Саруман. Вот так.
Дерево стратегии показывает положение, в которое загнал себя Саруман. Жёлтые исходы хороши для Сарумана, фиолетовые — для Саурона, зелёные — для Свободных народов.
И тут я обязан остановиться на последнем допущении: будто Кольцо делает всё, чего ждёт от него Саруман. Я в этом не убеждён. Более того, сильно сомневаюсь, что Единое кольцо действует так, как воображают Саруман, Денетор или Боромир. Из них лишь Саруман обладает сколько-нибудь заметными познаниями о кольцах, но его похвальба, будто он «создатель колец» (FotR, 310), звучит пусто. Я склонен разделять понимание Кольца, предложенное CGP Grey: обещания, что с его помощью можно свергнуть или заменить Саурона, — всего лишь ложь, призванная выманить носителя из укрытия и позволить Саурону вернуть Кольцо. Саруман был майа Аулэ, как и Саурон, поэтому, возможно, понимает Кольцо лучше большинства. Однако, как здесь, полагаю, становится совершенно ясно, гордыня глубоко ослепила Сарумана, а разрыв между его мощью и мощью Саурона — замечу, Саурона без Кольца — колоссален. Кроме того, одно мы знаем точно: Единое кольцо не делает своего владельца непобедимым, поскольку Саурона, носившего его, всё же победили — пусть ценой невероятных усилий.
Более того, в последнем акте Войны Кольца Саурон обрушивает войско на примерно семитысячную армию Арагорна, полагая, что Арагорн забрал Кольцо и собирается бросить ему вызов. Перед ударом Саурон играет с добычей. В этот момент он совершенно уверен в победе — и если бы не Фродо, оказался бы прав. В этой истории есть единственный персонаж, который действительно знает, как действует Единое кольцо, и он не считает сочетание Кольца с семью тысячами воинов реальной угрозой. Добавлю, что войска Арагорна качественнее и сплочённее сил Сарумана, которые даже после победы у Хельмовой Пади едва ли были бы намного многочисленнее. Я склонен верить, что здесь Саурон прав и даже с Кольцом Саруман обречён.
А значит, даже если Саруман получит Единое кольцо и разгромит Рохан, он всё равно проигрывает: через считаные месяцы его расплющат армии Мордора. И всё это — по-прежнему без вмешательства энтов и волшебников, силами обычных военных средств, уже стоящих на доске. Это ужасный стратегический план.
Грызя огрызки старых замыслов
Слабость плана можно показать и иначе — попытаться его улучшить. Главная беда не в том, что план может провалиться, а в том, что он почти не способен привести к успеху: неудача в любой точке рушит все части плана, где успех и без того часто маловероятен. Одно дело, когда победа требует «Хейл Мэри» — отчаянного дальнего паса: в конце концов, именно таков план Гэндальфа. Отчаянные времена порой требуют отчаянного риска. Совсем другое — когда успех требует трёх таких пасов подряд, соединённых удачными короткими начальными ударами. И здесь мы снова можем принять первое отчаянное допущение: Кольцо действует как обещано, и, заполучи его Саруман, он смог бы «победить», если продержится достаточно долго, чтобы им воспользоваться.
Главная проблема — во взаимодействии двух операций, потому что исход нападения на Братство в корне меняет ответ на стратегический вопрос: нападать ли на Рохан. Если Углук добивается успеха, удар по Рохану имеет смысл: рохиррим — единственная ещё не вступившая в войну военная сила, способная добраться до Сарумана прежде, чем тот использует Кольцо для усиления своей власти. Одновременно ему нужно расширить ресурсную базу, чтобы с помощью даруемой Кольцом власти над чужой волей быстро собрать силы, достаточные для сопротивления неизбежному наступлению Саурона.
Если Углук терпит неудачу, но Саурон её не замечает, нападение на Рохан всё ещё имеет смысл: Саруману нужна собственная силовая база, а кроме того — доказательство верности и полезности Саурону. В ближайшей перспективе его цель теперь всего лишь выжить в качестве вассала Саурона.
Напротив, если Углук терпит неудачу и его обнаруживают — как и произошло, — для Сарумана внезапно становится выгоднее сохранить Рохан, а не уничтожить: Рохан и Гондор нужны ему как буфер между Изенгардом и Сауроном. В таком случае ему лучше и дальше притворяться верным союзником Рохана с помощью своего агента Змееуста, но убийство Теодреда губит эту возможность.
Что следовало сделать Саруману — если предположить, что он по-прежнему играет злодея? На мой взгляд, отряд Углука должен был быть крупнее и *не иметь никаких отличительных знаков службы Саруману — тогда как его бойцы носят эмблему Сарумана (TT, 20). Главное же — отряду нужен способ сообщить об успехе или провале. Саруман умеет шпионить с помощью птиц и зверей, а значит, мог устроить передачу сигнала от Углука. Разумеется, для этого Углук должен был действительно знать, что ищет: бесполезно сообщать об успехе, захватив лишь Мерри и Пиппина! Если у Сарумана нет достаточно надёжных исполнителей, которым можно доверить цель поисков, это лишь ещё одно свидетельство его организационных и учебных ошибок.
Полезный совет: формируя сверхсекретный отряд для задания, где очень вероятен плен, против формального союзника, чью добрую волю вам совершенно необходимо сохранить, не рисуйте на бойцах государственную эмблему.
Затем Саруману следовало отложить выступление против Рохана, пока не станет достаточно ясно, добился Углук успеха или нет. Подождав ещё несколько дней, Саруман сохранил бы свободу действий. Его десятитысячная пехотная армия достаточно ценна — и опасна, — чтобы внезапное объявление нейтралитета или даже переход на сторону Рохана и Гондора приняли без лишних вопросов: дарёному коню в зубы не смотрят. Сохранив возможность выбора, Саруман мог бы продолжить копить силы и выжидать, вместо того чтобы преждевременно примкнуть к одной из сторон конфликта.
Вместо этого Саруман за считаные дни умудряется одновременно настроить против себя и Свободные народы, и Саурона, оставаясь при этом слабейшей силой в регионе. Со стратегической точки зрения это катастрофа. Мне вспоминается решение Румынии вступить в Первую мировую войну на стороне Антанты, хотя единственным соседним союзником была слабейшая держава коалиции — Россия; во всём остальном Румыния географически оставалась без помощи и была намного слабее Центральных держав, с которыми граничила. Нельзя сказать, что Румыния ошиблась с «побеждающей» стороной — в итоге не ошиблась! — но она ринулась в комнату, полную врагов, надеясь урвать добычу прежде, чем окончится война, которую считала уже почти завершённой. Справедливости ради, её собственная война и правда закончилась быстро, только совсем не так, как предполагалось: Румыния вступила в неё в августе 1916 года, а к январю 1917-го была фактически оккупирована и выбыла из борьбы. Отдадим румынам должное: они продержались целых пять месяцев. Саруману хватило лишь нескольких недель.
Предсказуемые последствия попытки настроить против себя обе стороны войны.
Здесь мы видим третий грех: неспособность менять стратегию вслед за изменением обстоятельств. После провала Углука — Толкин пишет: «Так завершился набег, и ни в Мордор, ни в Изенгард никогда не пришло о нём вести; но дым пожарища поднялся высоко к небу, и многие зоркие глаза увидели его» (TT, 74), из чего я заключаю, что бдительный Саруман должен был узнать об уничтожении отряда, — Саруман обязан был понять, что планы пора менять. Пока у Сарумана есть Кольцо, Рохан годится для завоевания; без Кольца он превращается в ценный буфер, который нужно сохранить, чтобы гневная лапа Мордора ослабла к тому времени, когда доберётся до Изена. Это не праздная догадка: Гэндальф говорит то же самое после того, как Саруман отвергает его милосердие. В фильме Гэндальфа интересует только сбор сведений; книжный Гэндальф надеется вернуть Сарумана на праведный путь, хотя и понимает, что это маловероятно, и намекает на «великую службу», которую тот ещё мог бы сослужить (TT, 224). Поэтому определение отказа Сарумана как «безумия и зла» (TT, 222) более чем уместно.
Сила магического мышления
Теперь к этому безумию следует добавить энтов. Хочу прояснить несколько вещей. Во-первых, для Сарумана энты не «проблема извне контекста»: он знает об их существовании, знает их тайны и должен был принять их во внимание. Сам Древобород рассказывает, что Саруман прежде гулял в его лесах, беседовал с ним и выведывал секреты (TT, 90). Кроме того, энты не неудержимы: Древобород, не знающий, что Изенгард почти полностью опустел, считает их сокрушительное поражение весьма вероятным (TT, 106). Саруман последовательно восстанавливает против себя эту важную региональную силу, но ни разу не предусматривает её вступления в войну. Он даже не оставляет поблизости разведчиков и потому узнаёт о нападении, лишь когда энты врываются в крепость. Мне трудно передать, насколько это чудовищный провал — и в сборе разведывательных сведений, и в стратегическом мышлении.
Как это объяснить? При всех моих шутках в начале статьи Саруман не глуп. Почему же он впадает в столь глубокое заблуждение?
Очевидно, отчасти дело в самоуверенности и высокомерии. Обладая силой голоса, Саруман, вероятно, привык к тому, что его замыслы и обманы срабатывают, и стал считать весь мир — даже Гэндальфа и Саурона — простофилями, которых можно обвести вокруг пальца и использовать. Такую порождённую лёгкими успехами гордыню в военном контексте иногда называют «болезнью побед». Выражение восходит к Футиде Мицуо, писавшему об Императорском флоте Японии; см. Parshall and Tully (2005), 398 и далее.
Саруман просто предполагает, что всё сложится в его пользу. Он пребывает в блаженном неведении, что уловку, призванную задержать Саурона, раскрыли почти сразу — см. «Неоконченные предания». Его часовой механизм требует, чтобы каждая деталь — даже та, которой почти наверняка помешают прямые действия врага, — отработала идеально, иначе всё развалится, как мы уже видели. Провал любого элемента означает провал всего плана. Более того, огромные часовые механизмы Сарумана опираются на важнейшие предположения о намерениях ключевых действующих лиц — Теодена, энтов, Саурона, Короля-чародея. В итоге все предположения оказываются неверны; но уже сами по себе они выдают опасно высокомерную уверенность, что, цитируя Паршалла и Талли об образе мыслей Императорского флота Японии, его неотёсанные враги «непременно послушно пойдут мыча на поставленную для них бойню». У планов нет ни предохранителей, ни запасных вариантов на случай непредвиденного, хотя, как показано выше, их можно было добавить, почти не меняя общий замысел.
Я снова и снова возвращаюсь к японскому флоту во Второй мировой потому, что ошибки Сарумана чрезвычайно напоминают порочное японское мышление 1941–1942 годов. Оперативному вопросу — «как лучше вступить в бой с Тихоокеанским флотом США?» — позволили диктовать стратегические решения — «следует ли, когда и как начинать войну с США?». Затем появились опасно сложные планы-часовые механизмы с исключительно жёстким и напряжённым расписанием, где отказ любой детали мог обернуться катастрофой. Всё это сопровождалось высокомерной верой в качественное превосходство, которая, в свою очередь, лишала способности правильно оценивать решимость и намерения противника.
На уровне характера в основе всего этого, как мне кажется, лежит первый стратегический грех: в конечном счёте Саруман руководствуется не расчётом, а гневом. В главе «Голос Сарумана» перед нами манипулятор, который в лучшем случае лишь с трудом сдерживает глубокий колодец ярости. На миг мы заглядываем в его разум: «за маской они увидели мучительные сомнения: ему было ненавистно остаться и страшно уйти… потом он заговорил, и голос его стал пронзительным и холодным. Гордость и ненависть одолевали его» (TT, 221). Предложив Саруману уйти, Гэндальф открыл для него последнюю возможность стратегического выбора — очевидно выгодного, — но Саруман не способен её принять. Он знает, что положение безнадёжно, однако невозвратные затраты слишком велики, а сам он слишком глубоко увяз в собственных чувствах — гордости и ненависти, — чтобы избрать очевидный путь.
Подозреваю, эти чувства владели Саруманом задолго до описанных событий. Он давно соседствует с Роханом, и вспышка ярости показывает его истинное отношение к рохиррим: «Что такое дом Эорла, если не крытый соломой сарай, где разбойники пьют в чаду, а их отродья катаются по полу среди собак?» (TT, 219). Думаю, Сарумана — по тем же причинам, что и Саурона, — грызло то, что подобные «низшие» существа получили владения и сумели устроить мир по-своему. Я встречал немало очень умных людей, которые воображают, будто благодаря выдающемуся владению своей областью смогли бы устроить мир намного лучше, если бы только подчинили его собственным прихотям, вместо нынешней системы, где обычным людям позволено принимать самостоятельные решения. Опыт говорит, что это не так.
Выводы
Завершая цикл об осаде Гондора, я отметил: при всех недостатках экранизации Питера Джексона я по-прежнему считаю её одной из самых удачных киноадаптаций в истории и безусловно лучшей экранизацией фэнтези. Отчасти потому, что Джексон, упустив множество деталей, сумел передать несколько основополагающих тем произведения; временами он не соблюдает букву, но всё же схватывает дух Толкина.
Здесь мой вывод почти тот же. Какой бы беспорядок Джексон ни внёс в оперативную хронологию, снаряжение и тактику сражения, он сохранил некоторые главные темы. Соблазн «усилить» Сарумана как угрозу второго фильма и приравнять Хельмову Падь к осаде Гондора наверняка был огромен — особенно потому, что съёмки Хельмовой Пади, насколько я понимаю, оказались намного сложнее и масштабнее. Реплика Джексона о «союзе двух крепостей», разумеется, призвана поставить Сарумана на один уровень с Сауроном. Но произносит её сам Саруман, так что в действительности она лишь передаёт его высокомерие. К слову, Толкин поначалу колебался, какие именно «две крепости» дали название книге, но в итоге выбрал не Ортанк и Барад-дур, а Ортанк и Минас Моргул. Надо полагать, Саруман был бы расстроен.
Признаюсь, мне никогда не постичь сверхъестественной стойкости, необходимой, чтобы продолжать произносить реплики, когда волосы лезут тебе в лицо. Воистину, благодаря столь Глубоким Искусствам сам Кристофер Ли был одним из майар.
Сколько бы ни было изменено или искажено, основа образа Сарумана — самоуверенный дилетант, оказавшийся совершенно не в своей стихии; его чрезмерно замысловатые планы-часовые механизмы разбиваются о деловитое полководческое мастерство Теодена и Эомера — остаётся стержнем текста. Более того, визуальная природа кино даёт Джексону возможность по-настоящему нам это показать. Контраст между поединком мастеров на Пеленнорских полях и неуклюжей некомпетентностью Сарумана сохраняется — хотя, на мой взгляд, Джексон весьма дурно обошёлся и с Денетором, и с Теоденом.
Джексону пришлось отбросить множество подробностей, объясняющих неуклюжесть Сарумана, но, как мы видели, следы остались. Операции Сарумана неряшливы, нападение непродуманно и плохо подготовлено, отсутствие разведки непростительно, а отсутствие запасного плана на случай выступления армии деревьев, которую он терпеливо и целенаправленно раздражал, — просто ошеломляюще ужасно. Кино всегда остаётся сжатым средством повествования, и значительная часть этого материала просто не могла поместиться в фильм, который и без того невероятно длинен.
Жаль лишь, что Джексон не сохранил яснее завершение этой печальной истории. Глава «Голос Сарумана» попала в его фильмы — в расширенную версию «Возвращения короля», — однако это бледная тень книжной главы, непривычно слабая адаптация. Попытку спасти душу падшего собрата заменили примитивным стремлением Гэндальфа добыть сведения, причём намерение его слишком очевидно. В книге же ясно: Гэндальф позволяет Саруману искушать Теодена, зная, что тот потерпит неудачу, и надеясь, что провал достаточно смирит Сарумана, чтобы он спустился с башни. Довольно умный замысел, пусть Гэндальф открыто признаёт, что шансы малы; в отличие от Сарумана, у него есть запасной план.
Книжный вариант этого разговора, не вполне перенесённый Джексоном на экран, на мой взгляд, заключает в себе мысль: решение о том, следует ли сражаться, важнее решения о том, как сражаться. В других местах фильма Джексон сохраняет эту мысль — реплика Гэндальфа в «Братстве» об опасности выносить «смертный приговор» воспроизведена почти дословно, — но она могла прозвучать и здесь. Мудрость позволяет Гэндальфу до последнего сохранять возможность не сражаться; глупость заставляет Сарумана отказаться от неё слишком рано.
Возможность подчеркнуть ограниченную пользу насилия была утрачена и тогда, когда дунландцев исключили из сражения за Хорнбург. Орки показаны непримиримыми врагами, однако обращение Арагорна заставляет дунландцев задуматься, а после битвы они «изумлены» добрым обращением людей Рохана (TT, 177). И всё же в сжатом повествовании Джексон сохранил долю того же духа — в плаче Фарамира о павшем харадриме. Я рад, что хоть что-то осталось, хотя потеряно намного больше, чем хотелось бы.
Мне вспоминается критика «Игры престолов», где сериал громят за потакание «культу крутизны» в отступление от «духа Мартина». По-моему, упрёк справедлив: вы могли заметить, что в других текстах я позаимствовал выражение «культ крутизны», потому что оно удивительно ёмко описывает целый набор порочных способов мышления. Но такая критика применима не только к экранизациям литературы. Это критика нашей художественной культуры вообще, потому что та скрывает самые важные решения, которые мы принимаем: не как сражаться, а когда. «Крутой герой» всегда готов прибегнуть к насилию и зачастую жаждет его. Герои Толкина не таковы: они вступают в схватку неохотно, лишь исчерпав прочие возможности. Стоит появиться выходу с дороги насилия — они неизменно пытаются им воспользоваться.
Это, несомненно, часть «духа Толкина», но вместе с тем и просто хорошее стратегическое мышление. Насилие — особенно современное — настолько разрушительно, что бросаться к нему почти никогда не бывает правильным решением. Современную стратегию делают сложной в том числе многочисленные уровни предотвращения насилия: доверие к угрозам, сдерживание, взаимозависимость и так далее. Поспешное обращение Сарумана к насилию губит его, а нежелание отказаться от насилия как средства окончательно предрешает судьбу. Джексон исключил самый сильный пример этой мысли у Толкина — разорение Шира, — но сохранил её дух. Поэтому при всех недостатках его экранизация остаётся триумфом кинематографа. Многое утрачено, но самое важное сохранилось.
Я хочу закончить там же, где закончил предыдущий цикл: своего рода тезисом, объясняющим значительную часть нашей работы. Сравнительно немногие станут углубляться в историю военных операций, исследования организационной культуры или первичные источники, оставленные совсем иными культурами. Зачастую наше общее представление об этих вещах даёт художественная литература. Через массовую культуру мы как общество осмысляем подобные вопросы, а потому стоит спрашивать, сколько в ней правды и смысла и что это означает для наших публичных споров.
Это особенно важно для темы последней статьи — стратегии. Как отмечает Клаузевиц — выпиваем! — политика принадлежит не полководцам, а государству. Он пишет в Пруссии 1830-х годов и представляет себе государство, воплощённое в одном короле и горстке избранных министров. Но большинство из нас, держу пари — хотя спорить мне не обязательно: я вижу статистику читателей по странам, — живёт при той или иной демократии. Поэтому политика — выбор не того, как сражаться, а того, когда сражаться и за что стоит сражаться, — вверена не королю, а нам. Мы должны быть готовы принимать такие решения или выбирать руководителей, которые примут их от нашего имени.
Толкин показывает мир, где насилие нередко необходимо применить — но столь же часто необходимо сдержать. Джексон может упускать детали и возможности, однако передаёт этот дух, тогда как большинство современных «военных» фильмов и уж точно большинство экранизаций — да, я смотрю на тебя, «Игра престолов» — совершенно его лишены. И ради этого стоило присмотреться внимательнее.
Да, я снова использую эту картинку. Нет, мне не стыдно.
На следующей неделе — что-нибудь другое!
Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.