Битва за Хельмову Падь, часть VII — всё держится на волоске
Перед вами седьмая часть цикла, в котором историк разбирает битву за Хельмову Падь (I, II, III, IV, V, VI, VII и VIII) одновременно по роману Дж. Р. Р. Толкина «Две крепости» (1954) и одноимённому фильму Питера Джексона 2002 года. В прошлый раз мы рассмотрели оружие и доспехи в фильме — и в меньшей степени в книге. Но, как вы помните по нашему циклу об осаде Гондора, оружие часто не определяет исход битвы, а в сражениях Средиземья — никогда. Всё решает боевой дух.
Многие факторы боевого духа и сплочённости мы уже обсуждали и в этом, и в предыдущем цикле. Поэтому на этой неделе рассмотрим вечный мотив военной литературы и самый очевидный способ, которым полководец влияет на дух войска: речь перед битвой. Откуда взялись такие речи? Есть ли у них исторические прототипы? Как обычно строилось подобное обращение? Действует ли оно? И какую роль боевой дух играет в финале этой битвы?
Речь перед битвой
Трилогия Питера Джексона «Властелин колец» усеяна запоминающимися предбоевыми речами — или сценами, где их роль выполняет диалог. Самая известная — речь Арагорна «Мужи Запада» в конце «Возвращения короля». Но есть и «Восстаньте, всадники Теодена» перед конной атакой — книжную версию разберём ниже, — и, конечно, сарумановское «На войну!» в «Двух крепостях». Несколько раз ту же задачу выполняет диалог: например, слова Фарамира Гэндальфу «Кому я верен?» в RotK и — мы скоро к нему обратимся — разговор Теодена, Гимли и Арагорна перед битвой за Хельмову Падь в TT.
Арагорн произносит речь в конце «Возвращения короля». На самом деле она не так плоха: признаёт страх воинов, а затем объясняет, почему всё же можно надеяться, пусть основание и довольно шаткое. Нормально и то, что Арагорн говорит верхом, однако он ездит кругами вместо того, чтобы двигаться вдоль строя. Полководцы порой повторяли одну и ту же речь, проезжая вдоль линии, чтобы обратиться ко всей армии (например, Фукидид, 4.96.1). Что до войска, странно лишь то, что гондорцы и рохиррим перемешаны почти случайно, а это ослабляет сплочённость. Их следовало собрать в отчётливо различимые группы: знакомых друг с другом людей нужно держать рядом.
Это примечательно, потому что во «Властелине колец» — я имею в виду книги — традиционных предбоевых речей нет. Если утверждение кажется странным, не волнуйтесь: после обсуждения киношных речей мы посмотрим, что занимает их место и почему Толкин, по-видимому, обходится без них. Пока же спросим: если речи не взяты из книг — хотя некоторые адаптируют книжные строки, — то откуда они появились?
Современная речь полководца перед сражением весьма стара. Можно даже назвать точный источник: «История Пелопоннесской войны» Фукидида, написанная около 400 года до н. э. У Гомера и Геродота командиры перед боем лишь кратко обращаются к войскам. Полностью развитая форма речи — нередко парная, по одной для каждой армии, чтобы противопоставить стороны, — принадлежит Фукидиду. Несколько его речей явно задали стандарт, а позднейшие античные авторы просто сочетали их элементы в разных комбинациях. Вскоре мы их разберём. Это не особенно творческий жанр.
Вопрос о том, произносили ли такие речи вообще и, если да, как именно, вызывает огромные споры — см. библиографическое примечание ниже; ничего из этого я сам не открыл. На мой взгляд, следует помнить, что письменные источники предлагают литературно обработанные и сжатые версии традиционных предбоевых обращений, однако по крайней мере к римской эпохе да, подобные речи, вероятно, стали обычной частью полководческой практики. Онасандр, писавший об обязанностях полководца в I веке н. э., прямо об этом сообщает: «Когда полководец строит людей перед битвой, ободрение его слов заставляет их презирать опасность и жаждать славы; трубный зов, звучащий в ушах, пробуждает душу к битве не столь действенно, как речь, призывающая к напряжённой доблести, возбуждает воинский дух перед лицом опасности». Онасандр был философом, а не военным, но его труд стал обычным руководством для античных военачальников; вряд ли он совсем лишён оснований.
Кроме того, существует обширная литература, записывающая такие речи. Во многих случаях перед нами наверняка вымышленные или отшлифованные версии: автор попросту не мог знать настоящих слов. Многие речи очевидно слишком длинны и сложны для обстоятельств, в которые их помещают. И всё же я думаю, что они, вероятно, передают хотя бы часть действительно сказанного; во многих случаях есть серьёзные основания полагать, что они отражают общие настроения конкретного момента. Особенно важно, что среди стандартных видов красноречия только предбоевые речи отказываются следовать обычным формулам греческой и римской риторики. Обычно в них нет экзордия, то есть вступления, — кроме разве что оправдания его отсутствия вроде «мне нет нужды говорить вам…», — нет наррации, или повествовательного изложения, чёткого дивизио, то есть плана аргумента, и так далее. Примерно к I веку греческое и римское ораторское искусство достигло высокого развития и стало сравнительно шаблонным, даже жёстким по структуре. При записи исторического труда искушение привести такие речи к формам всех остальных видов ораторского искусства должно было быть огромным, но они по-прежнему отчётливо отличаются. И не потому, что жанр предбоевой речи литературно интереснее прочих: о боже, совсем нет. Самое логичное объяснение для меня всегда состояло в том, что они остаются отдельным жанром, потому что, какими бы искусственными ни были дошедшие литературные версии, в основе своей привязаны к «настоящим» речам.
Август из Прима-Порта, изображение из Википедии: статуя первого императора с виллы его жены Ливии Друзиллы, I век н. э. Август показан в позе выступающего перед войском полководца, хотя образ смешан с религиозной символикой. Разумеется, важно помнить, что изначально статуя была раскрашена. Эта поза называется адлокуцио и часто использовалась в римской скульптуре и живописи для изображения обращающегося к армии полководца — обычно императора. В римском ораторском искусстве существовала довольно строгая система стандартных поз, и эта была одной из них.
Наконец, важен сам факт существования жанра. Как я отмечал в других местах, греческую и римскую литературу создавали в чрезвычайно милитаризованных обществах — особенно в эпоху Римской республики. В отличие от многих современных обществ, где военная служба чаще встречается среди менее состоятельных граждан, там она была гордостью элиты. Поэтому грамотные люди чаще и знали, как на самом деле выглядит битва, и формировали свои представления под влиянием военной литературы, чем простонародье. Второй момент особенно весом: даже если до Фукидида речи не были обычным явлением, трудно представить, чтобы полководцы последующих столетий удержались от них, когда они стали стандартным элементом образа «хорошего полководца».
Итак, произносили ли полководцы речи? Вероятно, да. Среди прочего мы знаем это потому, что источники критикуют военачальников, которые не сумели выступить перед войском. Произносили ли они именно эти речи? Вероятно, нет; об этом же говорит Плутарх (Mor. 803b). Правда, предупрежу: в вопросах реального поля боя Плутарх не всегда лучший источник. В отличие от многих античных авторов, он всю жизнь оставался гражданским в основательно демилитаризованной Ахайе и часто писал спустя много веков после своих героев; в военном деле он обычно слабее Фукидида, Полибия или, например, Цезаря. Настоящие речи, вероятно, были грубее и делились на отдельные блоки: несколько коротких замечаний, повторяемых разным подразделениям, пока полководец проезжал вдоль строя перед битвой (например, Фукидид, 4.96.1). Существуют и технические вопросы: как говорить перед таким количеством людей и так далее. И прежде чем все бросятся в комментарии со своей версией, пожалуйста, прочитайте указанные ниже работы. Обещаю, кто-то уже придумал ваш вариант, отметил каждый случай его упоминания или подразумеваемого применения в источниках и проверил осуществимость. Слово «исчерпывающие» даже близко не передаёт объём исследований риторики и размера толпы. Идеальных ответов мы никогда не получим. Но речи произносили и, по-видимому, считали важными.
«Наполеон на перевале Сен-Бернар» Жака-Луи Давида (1801), изображение из Википедии. Обратите внимание, как картина повторяет позу Августа из Прима-Порта — хотя не саму статую, обнаруженную лишь в 1863 году, — с поднятой рукой и жестом пальцев. Давид обращается к классической традиции, чтобы сообщить: Наполеон готовится выступить перед армией. Поскольку портрет обращён лицом к зрителю, мы становимся слушателями грядущей речи Наполеона — и эффект получается весьма сильным. Хороший пример того, как классическая ораторская традиция полководческого искусства проявляется в более позднее время.
Почему это важно для нас? Потому что до сравнительно недавнего времени те же классические тексты лежали в основе подготовки и культуры офицеров большей части Европы. Вплоть до Второй мировой войны стандартное образование и интеллектуальное развитие мужчин европейской и американской элиты включало изучение греческого и латыни путём глубокого погружения именно в эти тексты. Наполеон, как известно, советовал офицерам изучать Цезаря, Ганнибала и Александра Великого — наряду с Фридрихом II и лучшим полководцем, о котором вы никогда не слышали, Густавом Адольфом Шведским. Чтение классических описаний битв — иногда их современных переложений — было обычной частью и элитного образования, и подготовки офицеров. Каждый такой ученик неизбежно встречал эти речи, чьи формулы отличались от прочей риторики, но оставались не менее жёсткими и восходили к горстке образцов Фукидида; вместе с ними он усваивал заложенное в них представление о полководческом искусстве. Поэтому позднейшие европейские военачальники ещё долго воспроизводили эти мотивы — дальше будут примеры.
(Библиографическое примечание: о предбоевых речах Античности написано очень много. Почти всё — в труднодоступных для широкой публики журнальных статьях, значительная часть не на английском. Лучшей отправной точкой на английском я считаю J. E. Lendon, «Battle Description in the Ancient Historians Part II: Speeches, Results and Sea Battles», Greece & Rome 64.1 (2017). Другая стандартная работа — E. Anson, «The General’s Pre-Battle Exohortation in Graeco-Roman Warfare», Greece & Rome 57.2 (2010). О структуре см. J. C. Iglesias Zoida, «The Battle Exhortation in Ancient Rhetoric», Rhetorica 25 (2007). Читателей с более широким знанием языков эти статьи направят к неанглоязычным исследованиям. Они же служат своего рода сводами почти всех античных предбоевых речей; ничто не заменит самостоятельного чтения большого их числа.)
Как же действует эта формула?
Речь перед битвой по пунктам
Для исследования формулы в идеале нужна настолько типичная, настолько совершенно обыкновенная предбоевая речь, чтобы она могла служить образцом. Обычно подобные модели приходится создавать — примером служит «идеальная гоплитская битва» В. Д. Хэнсона в The Western Way of War; обязательные замечания об авторе, — поскольку типичных явлений почти не бывает. К счастью, в случае предбоевых речей этого делать не нужно: всё уже сделал Саллюстий. Следуя мрачной сатире, он заставляет своего главного злодея произнести образцовую полководческую речь и вообще безупречно исполнять роль римского военачальника — вплоть до славной гибели, — оставаясь при этом почти карикатурным негодяем. Катилина у Саллюстия произносит практически идеальную речь по формуле. Она поразительно банальна и типична — именно этого Саллюстий и добивался.
Речь состоит из нескольких основных частей: I) вступление, сосредоточенное на доблести воинов, а не влиянии самой речи — распространённый мотив: «храбрым нужно мало слов»; II) описание окружающих опасностей; III) выгоды победы и ужасные последствия поражения; IV) основания, на которых полководец строит надежду на успех; наконец, V) волнующая перорация, большое эмоциональное завершение. Речь Катилины по ссылке выше коротка и точно следует формуле. Порядок частей не жёсткий: их можно переставлять и менять акценты. Но я хочу показать не только существование мотива в древности, а его перенос военной традицией в современность. Посмотрим на другой вполне стандартный, более свежий и уместный для июня пример:
Солдаты, моряки и лётчики Союзных экспедиционных сил!
Вам предстоит отправиться в Великий крестовый поход, к которому мы стремились все эти долгие месяцы. Взоры мира обращены на вас. Надежды и молитвы всех свободолюбивых людей идут вместе с вами. Вместе с нашими храбрыми союзниками и братьями по оружию на других фронтах вы уничтожите германскую военную машину, покончите с нацистской тиранией над угнетёнными народами Европы и обеспечите нашу безопасность в свободном мире.
Ваша задача будет нелегка. Враг хорошо обучен, превосходно вооружён и закалён в боях. Он будет сражаться свирепо.
Но сейчас 1944 год! Многое произошло со времён нацистских триумфов 1940–1941 годов. Объединённые Нации нанесли немцам тяжёлые поражения в открытом бою, лицом к лицу. Наше воздушное наступление серьёзно сократило их силы в воздухе и способность вести войну на земле. Наш тыл дал нам подавляющее превосходство в оружии и боеприпасах и предоставил огромные резервы обученных бойцов. Прилив повернулся! Свободные люди мира вместе идут к Победе!
Я полностью уверен в вашем мужестве, преданности долгу и боевом мастерстве. Мы не согласимся ни на что меньшее, чем полная Победа!
Удачи! И давайте все попросим благословения Всемогущего Бога для этого великого и благородного дела.
Дуайт Д. Эйзенхауэр, 6 июня 1944 года
На изображении подписанного документа я отметил разные части античной предбоевой речи — в соответствии с приведённой выше нумерацией:
Если не считать небольшой перестановки частей, речь легко отнести к тому же жанру, что обращение Катилины у Саллюстия или речи Фукидида при Делии (4.92–95). Как мы увидим, предбоевое увещевание можно строить и иначе. Однако другая знаменитая речь перед высадкой в Нормандии — обращение Паттона к Третьей армии — затрагивает те же темы, только куда многословнее и в основном за счёт ругани. Перед нами стандартная структура предбоевой речи в западном литературном каноне, и речи с такой структурой или её вариантами встречаются постоянно.
Особенно странным читателю может показаться раздел, подчёркивающий грозную силу врага и величину опасности: «Он будет сражаться свирепо». Зачем делать на этом акцент? Потому что это важная часть структуры таких речей, которую почти никогда не опускают. Вместе с основаниями для надежды признание страшной природы врага и общего ужаса битвы помогает привить солдатам сопротивляемость парализующему страху. Греки разделяли страх битвы на два элемента: деймос (δεῖμος), медленно подкрадывающийся ужас перед боем, и фобос (φόβος), внезапную парализующую панику в сражении, резкий страх, заставляющий бежать. Если ободрение речи — вместе с присутствием полководца — призвано ослабить деймос, то открытый разговор о страшном враге, сопровождаемый объяснением, как его победить, должен лишить фобос жала. Скрывая от солдат ужас, который они всё равно испытают, вы не оказываете им услуги.
Основная часть приказа Эйзенхауэра посвящена четвёртому элементу — основаниям для ободрения, обычно сформулированным как причины уверенности полководца вопреки грозной силе врага. Одним из источников уверенности служит перечисление славных дел самих воинов. Для римлян признаком хорошего полководца была способность пройти вдоль строя, обратиться к отдельным солдатам и напомнить об их подвигах. Так, например, поступает Цезарь. Заметьте, противник Катилины Марк Петрей ободряет своих воинов так же: называет каждого — его армия состоит из ветеранов — по имени (59.4). Если же войско совсем зелёное и никто ещё не совершил великих дел, полководец может подчеркнуть доблесть предков либо честь города или государства. Здесь явно затрагивается гордость — желание не подвести себя, общину или товарищей. Это действенный риторический приём: как мы уже говорили, страх позора хорошо побуждает к бою там, где многие другие мотивы терпят неудачу. Обращение к гордости пробуждает страх позора, потому что эмоции тесно связаны. Или полководец может отметить превосходство в численности, снаряжении или тактическом положении, изложить план боя и объяснить, почему тот должен принести победу. Защитникам родной земли можно напомнить о преимуществе своего поля.
Лучше всего мотивы «грозного врага» и «оснований для ободрения» работают в паре.
Представьте, что вам предстоит очень важный экзамен. Если я уже сдавал его и скажу: «Не волнуйся, он лёгкий», то ослаблю предварительный ужас — деймос. Но когда вы сядете и увидите довольно трудные вопросы, вас охватит паника — фобос, — и результат ухудшится. Внезапный страх затуманит мысли и отнимет драгоценное время; в битве он заставит бежать или приведёт к гибели. Но если я скажу: «Экзамен трудный, однако ты хорошо подготовился / можешь набрать баллы в таком-то разделе / и так далее», то не только уменьшу предварительный ужас, но и мысленно подготовлю вас к потрясению от реальности. Более того, я превращу испуганный разум в союзника: если действительность окажется не так ужасна, как худшие кошмары, вы приободритесь. Если экзамен будет именно таким, как я описал, ободрение прозвучит убедительнее благодаря точности предупреждения. Я не избавляю вас от страха — это битва, все боятся, никакие слова не устранят страх, — а мысленно готовлю к нему. В этом есть элемент когнитивно-поведенческой терапии: признать эмоцию, предложить более полезный взгляд и направить разум к практическим действиям.
Наконец, стоит отметить, чего здесь обычно нет. Оратор наверняка вспомнит славные дела самих воинов, похожих бойцов или их предков, но обычно не станет говорить, насколько они грозны, страшны или сильны, потому что охваченный ужасом человек не чувствует себя ни страшным, ни сильным. Фраза «вы уже делали это прежде» хороша — как и «наши всегда побеждали их», — но «Помните, мы львы» — нет. Никто не ощущает себя львом под непрямым огнём, на который нельзя ответить; никто не ощущает себя львом, когда рядом только что пал товарищ, а помочь ему невозможно. Помните: задача речи — не раззадорить бойца перед атакой, а эмоционально подготовить к мгновению, когда порыв атаки иссякнет и его место займёт обрушившийся страх смерти.
«Правое дело» тоже часто появляется в речах, но как подчинённый элемент. Намного заметнее обычно принадлежность к группе — народу, полису, легиону, боевому товариществу. Обратите внимание, как речь Эйзенхауэра создаёт концентрические круги сообществ, к которым принадлежит слушатель и которые наблюдают за ним и зависят от него: «все свободолюбивые люди» → «Объединённые Нации» и «наши союзники» → «наш тыл» → наконец, «мы» и «нас». Самостоятельная теория групповой сплочённости сформировалась лишь в конце 1940-х, но такие речи отражают, похоже, вечную истину: правое дело может привести вас на поле боя, но, когда начнутся смерти, удержат в бою лишь товарищи — особенно см. J. McPherson, For Cause and Comrades (1997).
Голливудские речи перед битвой
Голливудская предбоевая речь происходит из этой традиции. Она занимает своё место в повествовании именно из-за роли таких речей в греческой и римской литературе и их длительного влияния. Предполагается, что перед нами те же самые речи. Но современные фильмы по большей части не следуют прежним образцам. Создатели кино обычно не имеют классического образования — в отличие от многих офицеров раннего Нового и Новейшего времени — и потому незнакомы с оригиналами. Они, как правило, не являются даже военными историками-любителями — в отличие от многих современных офицеров — и потому вряд ли знают современные версии подобных речей.
Поэтому голливудская предбоевая речь, занимая место классической, ей не подражает. Обычно она не признаёт угрозу врага и не пробуждает гордость воспоминанием о подвигах. Я не специалист по современной литературе и не знаю родословной таких речей. Подозреваю влияние речи в день святого Криспина из «Генриха V» — написанной, напомню, почти через двести лет после события. Но та речь формулирует тезис пьесы, в основе которой лежат память и увековечение — серьёзно, перечитайте начальный хор, — а не боевая мотивация. Представьте, как тезис «если мы выживем, приятно будет об этом вспоминать» прозвучит для людей, которые не рассчитывают выжить. «Генрих V» во многом представляет размышление Шекспира о том, насколько важны такие люди, как Шекспир, пишущие пьесы, — совсем как восьмой сезон «Игры престолов», только хорошо. Заметно и влияние современных мотивационных выступлений. Однако их задача — эмоционально раскачать слушателя — попросту не совпадает с задачей предбоевой речи. Та служит лекарством против ужаса и скорее должна успокоить эмоции, заменив их долей разума; часто она использует аргументы, а не эмоциональный призыв.
(Небольшое отступление: надеюсь, упоминание речи в день святого Криспина показывает, что киношная речь может прекрасно работать как элемент повествования, оставаясь плохой предбоевой речью. Она может быть хороша в пьесе и плоха в настоящей битве. Честно говоря, подавляющее большинство любимых киношных предбоевых речей кажется мне крайне слабой риторикой, которую почти целиком вытягивает музыка. Но некоторые речи полезны для раскрытия характера и эмоций, хотя в «реальном мире» действовали бы плохо. Впрочем, действенную образцовую речь можно произнести и в фильме: в «Хозяине морей: На краю Земли» (2003), картине, которая с любовью купается в реалиях эпохи, капитан Обри перед последним победным боем обращается к команде с классической речью по учебнику. Единственное настоящее отступление — в конце он снимает напряжение шуткой.)
Распространённая ошибка — речь, полностью сосредоточенная на том, насколько слушатель крут. Обращение Сарумана к урук-хай в «Братстве Кольца» идеально подходит: «Вы не знаете боли. Вы не знаете страха. Вы вкусите человеческой плоти!» То же относится к большой речи перед его войском в «Двух крепостях»:
Восходит новая сила; её победа близка!
Этой ночью земля обагрится кровью Рохана! Марш на Хельмову Падь! Не оставляйте никого в живых!
На войну!
Саруман произносит речь. Не знаю, есть ли у его волшебного голоса какой-нибудь регулятор громкости, но без него представить эту сцену невозможно. У человеческого голоса есть реальные пределы, и исследования показывают: вне пространства со специально спроектированной акустикой самое большее несколько тысяч человек способны услышать оратора без усиления.
Трудно представить, что столь хрупкая храбрость всерьёз укрепит дух перед настоящим ужасом битвы. Как отреагирует урук, которому сказали, что он не испытывает страха — ещё в прошлом фильме, — когда страх боя всё-таки настигнет? Чтобы не было сомнений: они испытывают страх. Саруман не создал буквально бесстрашных существ. Урукская армия бежит в фильмах, да и «воинственные урук-хай» из одноимённой книжной главы совершенно явно способны бояться. Уверяя, что такой эмоции не будет, вы к ней не подготовили.
Мне хотелось бы назвать это ещё одним примером профессиональной несостоятельности Сарумана, но не думаю, что авторы именно это имели в виду. В конце концов, говорить — единственная часть его работы, в которой Саруман совершенно и определённо лучший. Глава «Голос Сарумана», по-моему, великолепно написана и показывает, насколько мудро и рассудительно он способен звучать, даже торгуя ложью и глупостью. Нет, эти речи кажутся пустыми потому, что в действительности играют не роль предбоевых обращений, а подчёркивают угрозу урук-хай для героев. Саруман ничего не сообщает оркам. Он сообщает нам, зрителям: его орки намного опаснее и страшнее морианских, с которыми герои сражались прежде, а значит, за добрых персонажей следует сильно беспокоиться.
Отличный кадр. Впечатление немного портит лишь то, насколько нелепо звучит сарумановское «На войну!», если за последний месяц вы пересмотрели сцену пару десятков раз, делая снимки для своего дурацкого блога.
Вместе с музыкой и визуальными отсылками к нацистской пропаганде речь прекрасно пугает зрителя. Она должна не вдохновить армию, а сообщить аудитории ставки предстоящей битвы. Вместе с тем она подчёркивает самоуверенное высокомерие Сарумана — тему, к которой мы вернёмся на следующей неделе, — и тем самым развивает персонажа. Это один из случаев «хорошая киношная речь, плохая речь перед настоящей битвой».
Непреднамеренная предбоевая речь
Куда интереснее момент, в котором Джексон случайно воспроизводит античную предбоевую речь, явно не намереваясь и, насколько можно судить, не понимая сделанного.
Теоден узнаёт о приближении войска «не менее десяти тысяч» и отправляется готовиться. Сначала отдаёт основные приказы, затем излагает план: «Мы прикроем дамбу и ворота сверху». Потом называет основания для уверенности, одновременно вспоминая прежние подвиги: «Ни одна армия ещё не проломила Стену Пади и не ступила в Хорнбург». Его прерывает Гимли, подчёркивая грозную силу врага: «Это урук-хай. Их доспехи толсты, а щиты широки». Теоден отмахивается и продолжает объяснять план и уверенность в успехе: «Они разобьются об эту крепость, как вода о скалу… За этими стенами мы переживём их». Тогда вмешивается Арагорн и формулирует ставки: «Они идут уничтожить [народ Рохана] до последнего ребёнка!»
Арагорн решает подорвать авторитет короля перед его дружиной и множеством простых воинов, стоя на большом каменном выступе у всех на виду. Теоден справедливо и резко заставляет его замолчать. Высказывать опасения нормально, но место для этого очевидно выбрано ужасно. Питеру Джексону приходится довольно сильно выворачивать сюжет — заставляя прибыть эльфов, — чтобы в этом споре прав оказался Арагорн. Честно говоря, учитывая дальнейшие события, удивительно, что Теоден не впал в отчаяние, а Арагорн не произнёс речь «нет, мы справимся». Этот сюжетный ход всё равно появляется, только с Гимли и Леголасом.
Здесь видны основные строительные блоки классической предбоевой речи: описание грозного врага; причины ожидать победы вопреки угрозе, укоренённые в прежних свершениях; высокие ставки — в данном случае ужасные последствия поражения. Элементы немного разнесены, но присутствуют все. И тут Теоден немедленно набрасывается на Арагорна за то, что тот пугает воинов, чьё мужество, как король — думаю, справедливо — замечает, «держится на волоске». Но слова Арагорна должны не пугать, а побуждать: сражайтесь изо всех сил, они идут убивать ваших детей. Это укрепляет решимость, а не лишает её; вспомните о семьях, которые находятся в этой же крепости и рассчитывают на вашу храбрость. Неудивительно, что при таких ставках крошечная армия будет сражаться яростно.
Так мы приходим к конфликту Арагорна и Теодена, проходящему через всю битву, — пожалуй, его следует прокомментировать. На протяжении фильма Питер Джексон противопоставляет этих двух персонажей. Настоящего короля Теодена постоянно затмевает в искусстве правления будущий король Арагорн. Но я в это не верю. Как мы обсуждали в первой статье цикла, первоначальный совет выступить навстречу Саруману был глуп при совершенно иной оперативной обстановке фильма: Вестфолд уже прорван, Эркенбранда нет, Эомер отсутствует. Решение Теодена укрыться в крепости совершенно очевидно оправдывается: он побеждает при подавляющем перевесе врага в битве, которую несомненно проиграл бы в поле.
Во время спора Арагорн советует отправить всадников за помощью, а Теоден отвечает, что это очевидно глупая идея. Арагорн заявляет: «Гондор ответит». Но через неделю на Гондор нападут намного более крупные армии Мордора, поэтому слова почти совершенно безумны — не говоря уже о том, что Хельмова Падь слишком далеко и даже гондорская конница не успеет. Теоден прав: Рохан должен выиграть эту битву своими силами, хотя у него и есть, говоря словами книги, «союзники, о которых ты не знаешь» (TT, 182), готовые помочь после победы. Однако целая толпа эльфов материализуется из воздуха, чтобы вопреки всякой логике сделать правым Арагорна и подчеркнуть задуманное разрешение конфликта. Эта добавленная напряжённость между персонажами мне не нравится; откровенно говоря, стремление Питера Джексона встраивать конфликт повсюду — один из его слабых повествовательных инстинктов, омрачающий в остальном невероятную экранизацию.
Теоден вот-вот разнесёт Арагорна за идиотизм. Мне нравятся трое на заднем плане, которые поворачиваются друг к другу, словно говоря: «Ох, сейчас этому северянину достанется!»
Примечание к книге: повторю: в книге этой оперативной глупости попросту нет. Сначала Гэндальф советует Теодену соединиться с Эркенбрандом и удерживать Броды. Когда выясняется, что это невозможно, направляет его к Хельмовой Пади. На всех этапах — за исключением краткого беспокойства в самый тяжёлый момент осады — Теоден, Гэндальф и Арагорн в целом согласны и принимают намного более мудрые решения.
Если отвлечься от странного построения речи, Теоден прав. Его люди, вероятно, напуганы, им наверняка нужно ободрение, а Арагорн с Гимли — в логике фильма — совсем не помогают. По меньшей мере высказывать замечания публично, перед простыми воинами, — ужасное поведение для солдата. Теоден справедливо отчитывает обоих и, в отличие от Гимли и Арагорна, достаточно разумен, чтобы делать это тихо, а не кричать на весь гарнизон. Хвали публично, критикуй наедине.
В более широком смысле реакция Теодена — и, думаю, предполагаемая реакция зрителя — на слова Гимли и Арагорна как на опасные и деморализующие говорит об общем голливудском непонимании назначения таких разговоров. Как мы видели выше, базовая структура «вот наш план → вот чем страшен враг → вот почему мы всё равно победим → вот каковы ставки» — именно то, что хороший полководец сказал бы армии. Сведения Гимли и Арагорна необходимы, солдаты должны их знать, но получить в контролируемой обстановке от собственного предводителя — Теодена — и вместе с ясным пониманием действий, которые предотвратят ужасный исход: готовьтесь, стойте насмерть!
Мы вернёмся к этой динамике в заключительной статье на следующей неделе. Пока достаточно сказать: Питер Джексон оказал Теодену медвежью услугу, показав его настолько слабым предводителем, который постоянно отчаивается и принимает плохие решения.
Голос с книжной страницы
Примечание к книге: выше я сказал, что Толкин не использует предбоевые речи. Это могло показаться странным, ведь некоторые из самых известных киношных речей адаптируют текст Толкина. Особенно «Восстаньте, всадники Теодена» из третьего фильма — почти дословно взятые из книги строки.
Но в книге эти строки поданы не как прозаическая речь, а как стихотворение. Они вынесены отдельно, набраны курсивом и с отступом, обозначающим стихи, хотя и без того трудно не заметить, что перед нами не обычная речь. Джексон в итоге отредактировал строки, убрав стихотворный размер; намеренно или нет — не знаю. Почему рохиррим поют стихи вместо речей?
Посмотрим на форму. У рохиррим есть несколько таких стихотворений: длинные песни вне боя — «Где ныне конь и всадник?» (TT, 132), «Мы слышали зов рогов» (RotK, 136) — и короткие четырёх- или пятистрочные стихи перед военным действием, занимающие место предбоевой речи: два варианта «Восстаньте, всадники Теодена» (TT, 144 и RotK, 123) и «Прочь из сомнений, прочь из тьмы» (RotK, 122). Можно заметить, что почти каждая строка делится пополам — исключением обычно служат последняя строка, последнее двустишие или первая строка, часто представляющие триколоны. Деление обычно и грамматическое — союз или предлог разбивает строку на отдельные фразы, — и тематическое либо смысловое. Такая половинная структура характерна для древнеанглийской поэзии скопов — произносится «шоп», — самым известным образцом которой является «Беовульф». Строки разделяет на полустишия цезура, то есть значимая и метрическая пауза посередине. Строку скрепляет размер и часто аллитерация: ключевое слово второй половины нередко продолжает аллитерацию первой. Пример — я сосредоточился на делении строк и выделил аллитерации жирным по мере их появления; древнеанглийского я не знаю, поэтому прошу простить ошибки:
Bēowulf maðelode, bēot‐wordum spræc
(Беовульф молвил, дал торжественный обет)
nīehstan sīðe: “Ic genēðde fela
(в последний раз: «Я часто рисковал жизнью)
gūða on geogoðe; gȳt ic wylle,
(в битвах юности; ныне я стар)
frōd folces weard, fǣhðe sēcan,
(но как король народа продолжу эту борьбу)
mǣrðum fremman, gif mec se mān‐sceaða
(ради славы победы, если злодей только)
of eorð‐sele ūt gesēceð!”
(покинет подземную твердыню и встретит меня на открытом месте».)
(«Беовульф», 2510–2515. Перевод Сеймуса Хини доступен в нескольких изданиях.)Теперь сравним несколько стихотворений рохиррим:
Восстаньте, восстаньте, всадники Теодена!
Грозные дела пробудились: горят огонь и резня!
Копья задрожат, щиты расколются,
день меча, день крови — до восхода солнца!
Вперёд, вперёд! В Гондор скачите! (RotK, 123)Прочь из сомнений, прочь из тьмы — к рождению дня,
я вышел с песней под солнце, меч обнажая.
До конца надежды скакал и до крушения сердца:
Теперь — гнев, теперь — гибель и красный закат! (RotK, 134)Греки и римляне произносят прозаические речи, а англосаксонские воины поют — как и рохиррим. Сразу добавлю: они не единственные. Если короткие стихи напоминают вам хайку, то неслучайно: импровизированная поэзия занимает важное место в литературе японского самурайского сословия, например в «Хэйкэ-моногатари», «Повести о доме Тайра». Резкое деление строк и обильная аллитерация словно взяты прямо из «Беовульфа». Деление не всегда идеально, но сравните оригинальный древнеанглийский «Беовульфа» с переводом Хини: современный английский просто хуже приспособлен для такой формы. Возможно, Толкин предлагает представить, что мы читаем роханский язык — переданный во «Властелине колец» древнеанглийским, — переведённый на вестрон, который в тексте подаётся обычным английским. Говоря, что рохиррим поют, я допускаю речитатив и другие варианты. Граница между «декламацией стихов» и «пением песен» очень современна и, похоже, отсутствовала в большинстве древних культур. Её условность наглядно доказывает крайне популярный музыкально-разговорный жанр, известный под обычным названием «рэп».
Я не знаю, откуда у Толкина привычка завершать короткие стихотворения триколоном — последовательностью трёх уравновешенных фраз. Важная разновидность, где фразы постепенно удлиняются или усложняются, называется восходящим триколоном. Моего знакомства с древнескандинавской и древнеанглийской поэзией совершенно недостаточно, чтобы определить, свойственна ли ей такая черта. В любом случае триколон очень убедительно завершает стихотворение. Странным образом отсутствует кеннинг — характерная для древнеанглийской поэзии выразительная метафора из двух слов, заменяющая обычное существительное. Стандартный пример — «китовая дорога» (hron-rad) вместо «моря». Рохиррим у Толкина обычно так не говорят. Почему — не знаю: писатель прекрасно знал кеннинги, см., например, J. R. R. Tolkien, «Beowulf: The Monsters and the Critics» (1936). Да, Толкин читал научные лекции об этой поэме.
Подобная поэзия не столько упражнение в лидерстве, как полководческая речь, сколько самоопределение и аристократическая демонстрация. Во многих домодерных культурах умение сочинять стихи было обязательным для аристократа. Поэзия почти всегда считалась «высоким» искусством, подходящим для официальных и важных событий; проза играла вторую скрипку. Способность сложить уместные стихи показывала образованность и утончённость. Поэтому стихосложение входило в число основных рыцарских навыков наряду с более непосредственно военными. Такой аристократический этос — где впечатлить других аристократов важнее, чем тщательно сплотить простого пехотинца, — соответствует конной культуре Рохана, особенно если я прав и пешее ополчение постепенно приходит в упадок.
Вместе с тем стихосложение явно является частью аристократической культуры рохиррим: короткие строки в бою сочиняют и Теоден, и Эомер. Поэтому вид поющего короля мог ободрять иначе. Идущие в бой солдаты часто ждут, что предводитель будет играть роль вождя. Пехотинец в строю почти не способен оценить качество плана: это не Total War, он не может посмотреть на линию сверху и увидеть поле целиком; с земли обзор крайне ограничен. Зато солдат успокаивается, когда предводители выглядят так, как в его представлении должны выглядеть хорошие вожди. Подобная игра роли сильно зависит от культуры и издали может казаться совершенно произвольной. Американский генерал, зарезавший перед битвой козу на глазах у армии, вряд ли успокоит людей; греческий полководец, который не сделает этого, вполне способен вызвать панику. Разумно предположить, что импровизация коротких стихов — или подготовка их заранее — входила у рохиррим в представление о хорошем короле, полководце и вообще превосходном воине. Тогда блестящее исполнение королём роли укрепляло уверенность: «Я не понимаю план, но у нас хороший военачальник, а значит, и план хорош».
Признаться, меня озадачивает, почему Джексон так часто лишал эти строки стихотворной природы. Он смешивает разные стихи — соединяет последнюю строку «Прочь из сомнений» со средней строкой «Восстаньте, восстаньте», — но даже «Восстаньте, восстаньте» в «Возвращении короля» произносится как прозаическая речь, а не стихотворение. Возможно, Джексон решил, что современного зрителя, непривычного к подобному, отвлекут персонажи, внезапно переходящие на стихи и песню, и потому выбрал куда более обычную «голливудскую предбоевую речь», перекроив строки под эту форму. По-моему, это досадная потеря.
Развал воинства
Мы уже подробно говорили о боевом духе и сплочённости, о том, почему рохиррим скорее всего, сохранят единство до конца, а воинство Сарумана, вероятно, рассыплется при серьёзных затруднениях. Не хочу чрезмерно растягивать эту мысль. В итоге рохиррим держатся вместе даже в почти безнадёжной ситуации, тогда как армия Сарумана разваливается, едва дела начинают идти хоть немного наперекосяк. Однако я хочу выделить два момента: причину распада воинства и то, как она вписывается в противопоставление взглядов Дж. Р. Р. Толкина и Питера Джексона на битву. Начнём с фильма.
Сделать хороший снимок этого момента оказалось довольно трудно. Джексон постоянно двигает камеру и обычно избегает таких широких планов — тем более общего вида всей крепости. Подозреваю, широкий план слишком явно показал бы трюки. Хотя я немного ворчу на сцену, сочетание каскадёрской работы и компьютерной графики действительно впечатляет. Невероятно вспоминать, что фильм снят в 2002 году и до сих пор выглядит заметно лучше многих куда более свежих картин.
После того как киношный Теоден заканчивает нехарактерно отчаиваться и сдаваться, Арагорн предлагает выехать навстречу врагу и король решается на атаку. С учётом рельефа двора и извилистой лестницы между ним и дамбой план ужасен. Обратите внимание на контраст с книжной топографией, описанный ниже: сделав положение отчаяннее, Джексон одновременно сделал атаку глупее и убрал причину, по которой она срабатывает. Гимли трубит в рог — звучит эффектно, но на битву заметно не влияет, в отличие от книги. Урук-хай не останавливаются и не пугаются, а ломают дверь и врываются внутрь.
Уруки в этой сцене кажутся совершенно невесомыми: лошади без труда отбрасывают их в стороны. Всадники машут мечами куда-то вбок, часто по пустому месту. Возможно, наездники были настоящими каскадёрами, а уруки — разумеется — компьютерными, поэтому первым пришлось скакать и рубить пустоту, не зная, где позднее дорисуют врагов. Как бы то ни было, попытка проделать это против неприятеля, который действительно мешает, а не против цифровых кукол или, как в книге, сломленных бегущих орков, почти наверняка погубила бы всех.
Теоден бросается в атаку и каким-то образом начинает сметать всё перед собой в тесном пространстве, против плотно собранной пехоты. Уруки не ломаются и не бегут: их просто валит Снежногрив, конь Теодена, протаранивая строй; подчеркну: конница действует не так. В следующий раз мы видим всадников уже в Лощине: они остановились и рубят сверху с коней. Подчеркну ещё раз: это худшее возможное положение для кавалерии — стоять на месте, полностью окружённой тяжёлой пехотой. Думаю, частота таких сцен в кино отчасти объясняется безопасностью трюков — особенно если кадр снят так, что актёр наверняка сидит на бутафорской лошади, — а отчасти искажением видеоигр: именно так конница действует во многих, хотя не во всех играх серии Total War.
Эомер появляется вместе с конницей и Гэндальфом на вершине крутого склона из рыхлого гравия, после чего скачет вниз. Короче говоря, атака абсурдна. По причинам, которые я уже обсуждал, достаточно оступиться одной лошади — на крутом склоне с рыхлым гравием и землёй это нетрудно, — чтобы вызвать цепную реакцию во всём отряде, убить или искалечить десятки лошадей и погубить всадников.
Лошади происходят из степи — обширных травянистых пространств, известных сухостью и сравнительно ровным рельефом. Не хочу преувеличивать: степь не настолько бесконечно плоска, как Великие равнины. Но лошади, в отличие, скажем, от коз, не эволюционировали для преодоления подобных крутых склонов. Тем более почва очень рыхлая: множество коней сбросило бы всадников, а за этим последовала бы огромная свалка.
Более того, уруки успевают сомкнуть плотный строй и опустить пики. Теперь Эомера должны разгромить наголову. Он не может остановиться из-за склона и набранной скорости, а впереди — сплошная стена уруков в хорошем порядке с выставленными пиками. Однако Гэндальф, по-видимому, рассчитал атаку так, чтобы восходящее солнце ослепило уруков. Они немного приподнимают пики — но не нарушают строй и не отступают — и мгновенно оказываются сметены.
Очевидно, неважно, с вашей ли стороны солнце: катастрофическое столкновение сравнительно хрупких, но тяжёлых лошадей с тысячами бронированных тел раздавит и убьёт почти всех участников, включая коней.
Примечание к книге: в книге выехать предлагает Теоден, а не Арагорн (TT, 170). Стремление Питера Джексона создавать конфликт в каждой сцене заметно подрывает многих второстепенных персонажей; Теоден — одна из главных жертв, хотя хуже всего, по-моему, обошлись с Гимли.
Дальнейшая последовательность сложнее. Добрые персонажи быстро наносят несколько ударов по боевому духу, которые перегружают сплочённость войска Сарумана и заставляют его отступить из битвы, которую оно могло выиграть. Сначала Арагорн ведёт переговоры и произносит деморализующее предупреждение о рассвете, усиленное почти сверхъестественным трепетом перед его происхождением (TT, 171). Дунландцы беспокоятся, но орки продолжают нападение и снова применяют взрывной огонь, обрушивая ворота. Затем орки слышат позади ропот смятения — без сомнения, в растущем свете становятся видны хуорны за их спиной в Лощине. Они колеблются, а прежде чем успевают прийти в себя, гремит рог Хельма: «Многие орки бросились наземь и закрыли уши когтистыми лапами» (TT, 171).
Рог выполняет две задачи. Во-первых, на мгновение повергает орков в панику и открывает путь атаке Теодена. Во-вторых, служит хитроумным средством связи. Теоден не сможет прорубиться через всю орочью армию: численное неравенство слишком велико. Но череда внезапных ударов, нанесённых один за другим, способна обратить её в бегство. Значит, удары нужно согласовать так, чтобы орки не успели перегруппироваться и вернуть самообладание. Рог позволяет подать сигнал Эомеру, который вместе с Гимли и значительной частью рохиррим укрылся в пещерах, и заставить его атаковать одновременно. Кроме того, когда Теоден достигнет подножия дамбы, отряд Эомера, скорее всего, будет недалеко позади и уменьшит вероятность отсечения короля.
В отличие от киношной атаки, где Теоден просто топчет всё на пути, книга объясняет, почему орки ломаются перед всадниками. Их уже тревожит весть о появлении врага с тыла, когда рёв рога, а затем потрясение самой атаки обращают их в бегство. Они буквально падают наземь ещё до начала наступления Теодена. Поэтому король не врезается в лоб в сплошную массу орков, а преследует отступающий по дамбе отряд.
Следует отметить: именно в этот момент воинство Сарумана обращается в бегство (TT, 172). Ещё до появления Эркенбранда и прежде, чем хуорны убили хотя бы одного орка, «горделивые войска Сарумана съёжились от страха перед королём и перед деревьями… тщетно ползали и карабкались по стенам Лощины, ища спасения» (TT, 172). Армию погубил не фланговый манёвр и не мощь деревьев, а крушение боевого духа и сплочённости, вызванное появлением нового войска — которое ещё не атаковало, — ужасом от рога и атакой Теодена. Лишь после этого прибывает отряд Эркенбранда — пехота, не конница, — спускается по склону и завершает битву, загоняя разваливающееся войско орков в лес, где оно гибнет.
Я столь подробно пересказал события, чтобы прояснить мысль, не раз возникавшую в комментариях: роль хуорнов в самой победе в обеих версиях невелика, хотя в книге заметнее, чем в фильме. В фильме хуорны уничтожают только войско, которое уже бежит, потерпев поражение в ближнем бою с конницей Эомера. Поскольку здесь Эомер приходит с большим конным отрядом, способным самостоятельно преследовать и уничтожить уруков, влияние хуорнов почти отсутствует. Воинство Сарумана всё равно не добралось бы даже до бродов, не говоря уже об Изенгарде. Раздавят ли его деревья в Лощине или затопчут лошади в Вестфолде — на стратегическом уровне разница невелика.
В отличие от книги, в фильме уруки ни разу не пугаются и не тревожатся из-за леса, внезапно возникшего на травянистой равнине позади — в книге там пашни. Они ведут себя так, будто вовсе не заметили ничего странного.
В книге хуорны важнее, потому что становятся первым источником тревоги, заставляющим боевой дух орков поколебаться. Но даже здесь их влияние не следует преувеличивать. Они находятся довольно далеко, за Хельмовым Рвом, и орки ни разу не поворачивают против них. Вероятно, хуорнам повезло: как бы сильны они ни были, до сих пор Саруман без особого труда убивал и сжигал их. Возможно, как предполагает Древобород (TT, 106), при встрече с орочьей армией, которая развернулась бы и вступила в бой, хуорны потерпели бы поражение. Здесь же они добивают орков, которые не сопротивляются и побросали оружие.
По-моему, появление в тылу армии Сарумана любого войска произвело бы такой же удар по боевому духу. Это суровый приговор осадным приготовлениям армии. При правильной организации осады следовало выделить подразделения, специально назначенные укреплять тыловые подступы — в книге достаточно восстановить и занять Хельмов Ров, — и наблюдать за возможным деблокирующим войском. И в книге, и в фильме у Сарумана было множество причин его опасаться даже без малейшего представления о хуорнах. В книге существовали рассеянные силы Эркенбранда, в фильме — конница Эомера; о тех и других должен знать волшебник, способный вести разведку с помощью птиц. Возможность появления такого войска не требует предположений, потому что оно действительно появляется из-за гребня через считаные минуты. Без хуорнов совместная атака Теодена и Эомера — при содействии рога, который по-прежнему оглушает орков, лучше всего расположенных для того, чтобы не выпустить Теодена на открытую местность, — вероятно, сковала бы врага с фронта. Затем пехота Эркенбранда нанесла бы смертельный удар с тыла и всё равно рассеяла воинство Сарумана.
Главным отличием — его коснёмся на следующей неделе — стали бы потери обеих армий. В книге Теоден верхом, а Эомер — нет; похоже, пешком идёт и большая часть людей Теодена, выходящих из Хорнбурга. Эркенбранд приводит только пехоту, причём недостаточно многочисленную, чтобы перекрыть выход из Лощины. Вероятно, без хуорнов рохиррим всё равно победили бы, но значительная часть воинства Сарумана спаслась бы. Значительные стратегические последствия мы рассмотрим на следующей неделе. Ещё важнее, что Эркенбранд появляется позднее, пусть, скорее всего, ненамного. Совместный удар Теодена и Эомера, думаю, всё равно продвинулся бы в Лощину, но задержка привела бы к намного более тяжёлым потерям рохиррим. Если бы среди них оказались Теоден, Эомер или Арагорн, стратегические последствия могли стать катастрофическими.
Сплочённость и поражение
Но если снова приблизить взгляд к этой битве, то при соотношении сил — книжном или киношном — нетрудно заключить: воинство Сарумана действовало намного хуже, чем могло бы. Ему противостояла армия размером примерно в треть его численности в довольно благоприятной оперативной обстановке — несмотря на несколько оперативных ошибок, местность почти не мешала передвижению. И всё же оно не только не достигло оперативных целей, но и полностью погибло. Возникает главный вопрос: почему?
Обе армии переживают серьёзные неудачи, испытывающие их сплочённость. Рохиррим начинают битву в сильном меньшинстве — в книге примерно один к пяти. Затем враг прорывает броды, рассеивает полевое войско Эркенбранда, выбивает защитников из Рва, захлёстывает Стену Пади и разрушает её, захватывает Падь. Здесь особенно заметна сила книжного повествования: оно показывает происходящее чередой накатывающих волн. Снова и снова рохиррим отбрасывают и ставят в тяжёлое положение; снова и снова они перегруппировываются и отвечают. При каждой неудаче рохиррим сохраняют единство, держатся тесно, а не рассеиваются — и благодаря этому раз за разом оправляются. Армия Сарумана, одержав одну победу за другой, сталкивается с краткой полосой невезения — всё ещё сохраняя значительное численное превосходство над в основном изнурённым врагом — и немедленно разваливается.
Красивые строи часто служат визуальным сокращением для высокой сплочённости, однако соответствие далеко не полное. Немало армий, прекрасно выглядевших на парадах и учениях, разваливалось в бою. И многие весьма сплочённые непрофессиональные войска казались неорганизованными на учениях и парадах, но яростно держались в сражении благодаря родственным, племенным или гражданским связям.
Армия Сарумана выглядит грозно: она велика, уруки хорошо вооружены и чрезвычайно уверены в себе. Слабость не в оружии — хотя посредственное оперативное и тактическое искусство не помогает, — а в головах. Я не называю уруков глупыми. Просто их не побуждают к сильной групповой верности, уважению к господам или хотя бы представлению о себе как о профессионалах, которые не бегут с поля боя. Особенно ясно это в главе «Урук-хай». Каждый орк строит планы ради собственной выгоды за счёт всех остальных — часто и за счёт хозяина. Принцип общей выгоды от победы и обещание добычи могут привести армию на поле боя, но не удержат, когда дела пойдут плохо — а на войне они всегда идут плохо. Ни одному уруку не выгодно тонуть вместе с кораблём ради спасения товарищей. Ненависть к людям или Рохану тоже слабый мотив: как только исчезает надежда нанести королевству смертельный вред, исчезает и побуждение. Ненависть — плохое лекарство от страха.
В войске Сарумана нет и настоящего руководства, вокруг которого можно сплотиться. Даже в армии Короля-чародея извне видны чётко различимые предводители и небольшие отряды, вероятно много лет служившие вместе — например, RotK, 104. Воинство Сарумана устроено иначе, как мы уже обсуждали. При показанном Углуком стиле руководства неудивительно, что слишком немногочисленные урукские офицеры не смогли вернуть контроль, когда дела пошли плохо. В конце концов, Углук бессердечно расходует людей перед угрозой, для отражения которой ему нужен каждый хороший боец; присваивает заслуги, но охотно уклоняется от вины — особенно в книге, где быстро сваливает неудачи на разведчиков, Снагу, мордорских орков и так далее. Легко понять, почему при таком тусклом офицерском корпусе армия разваливается. Сверху помощи нет: Саруман отправляет войско сражаться и умирать, а сам прячется в башне. У полководца может быть множество причин «руководить из тыла» — обычно координация нескольких армий, — но здесь ни одна не применима. Более проницательный лидер понял бы, что столь зелёному и слабо организованному войску для эффективных действий нужен харизматический вождь рядом. Неудивительно, что армия Сарумана отражает его собственную трусость. Зачем умирать за волшебника, который не готов подвергнуться ради тебя даже малейшему риску? Даже Саурон вышел из Барад-дура, чтобы лично сразиться с Элендилом и Гиль-галадом.
Без сомнения, последующая сарумановская программа анализа усвоенных уроков обрушила бы море презрения на Урука-Который-Показывает-Мечом-На-Разное. Но это не его вина. Обвинять полевых командиров в логистических и стратегических провалах — почтенная военная традиция, как и винить штаб и тыл в тактических неудачах. Его изначально обрекли на поражение недостаточной системой командования и плохо обученной армией.
В противоположность им рохиррим после одной катастрофы за другой — связанные прочными вертикальными и горизонтальными общественными узами, то есть отношениями между предводителями и последователями, а также между равными, будь то аристократы или ополченцы, — собираются вокруг вождей, восстанавливаются и снова отвечают ударом. Часть сплочённости, несомненно, объясняется тем, что самоуверенный Саруман не оставил им пути к спасению ни в книге, ни в фильме. Его армия не пытается добиться сдачи крепости на условиях, а разорительная кампания словно специально устроена так, чтобы ожесточить, а не смягчить решимость рохиррим. Король-чародей, стремившийся вселить в Гондор сверхъестественное и обычное отчаяние, действовал намного проницательнее.
Но здесь видно и влияние встроенных в систему предводителей — прежде всего Эркенбранда, Теодена, Эомера и Гамлинга, в меньшей степени Арагорна. Снова и снова, когда всё смешивается и никто не понимает, что делать, рохиррим сбиваются в маленькие стены щитов вокруг этих людей, потому что именно к этому приучило их общество. Добавлю: то же случится на Пеленнорских полях (RotK, 134), где они соберутся вокруг Эомера в последнюю стену щитов.
Как мы обсудим в следующий раз, вмешательство энтов и хуорнов выигрывает войну, но именно сплочённость рохиррим выигрывает битву.
В руке или в разуме?
Здесь, по-моему, толкиновское видение войны обнаруживает некоторые преимущества перед джексоновским. Как мы уже обсуждали, Питер Джексон представляет битву прежде всего состязанием систем оружия, каждая из которых «контрит» другую, тогда как для Толкина битва — в первую очередь духовное и психологическое состязание, где решающим фактором становится боевой дух.
В Средиземье Питера Джексона солнечная уловка Гэндальфа «контрит» строй урукских пик, после чего Эомер его разбивает. Вот только лошади не тараны, а уруки даже без пик остаются тяжёлой пехотой в хорошем плотном строю. Тем не менее конница Эомера прорывается и некоторое время убивает уруков, прежде чем камера переключается. Когда мы возвращаемся, резня обратила уруков в бегство: они отступают в деревья — думаю, это хуорны, хотя само слово в фильмах не звучит — и погибают. Всё действительно подчиняется логике видеоигры: Гэндальф применил волшебное заклинание, отключив бонус урукского строя, и без +200 % к атаке и защите против конницы подразделение Эомера ворвалось и уничтожило их. В настоящем бою, если бы уруки стояли и сражались — как поначалу и показывают, — конников очень быстро сбросили бы и убили. Всадники носят доспехи, но лошади — нет, а каждого окружает по полдюжины уруков. Достаточно одному убить коня.
В Средиземье Толкина рохиррим побеждают не превосходством в оружии, а волей к сопротивлению. Это вписывается в метафизику толкиновского миростроения, которую, по-моему, читатели и зрители часто понимают совершенно неверно. Мне встречалось предположение, будто добрые персонажи у Толкина побеждают потому, что так устроен сюжет или им просто «везёт», но это не совсем так. Средиземье оживляют духовные силы, существующие за пределами физического мира, но не менее реальные. Более подробный разбор такого взгляда можно найти у M. Dickerson, Following Gandalf (2003), где собраны подтверждения. По существу, мир Толкина — место, где строка Вергилия possunt, quia posse videntur («они способны, потому что считают себя способными») является настоящим физическим законом. Герои побеждают как прямой, сверхъестественный результат решимости сопротивляться злу.
Теологический вопрос о том, оживляют ли духовные силы наш мир, можно оставить в стороне. Но полем боя действительно движут силы боевого духа, и духовное устройство мира Толкина передаёт это лучше, чем почти исключительно материалистическое внимание Джексона к взаимодействию оружия — которое он, увы, понимает довольно плохо.
На следующей неделе мы снова отдалим взгляд, рассмотрим общую стратегическую обстановку и попытаемся вынести окончательную оценку руководству Сарумана. Спойлер: он большой глупец с ужасным планом. Подробности последуют.
Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.