Фременский мираж, часть IIIa: …со слов принцессы Ирулан
Это часть IIIa нашего цикла из четырёх публикаций (I, II) о явлении, которое я назвал «фременским миражом». В первой публикации мы подробнее определили основные положения этой популярной псевдоисторической идеи: тяжёлые времена и суровые земли якобы порождают нравственную чистоту и боевую эффективность, а хорошие времена, богатство и роскошь ведут к нравственному разложению и военной слабости. Отсюда следует предположение, будто история представляет собой чередование этих двух состояний. В первой части мы рассмотрели столкновение наших фременов «тяжёлых времён» — менее оседлых, менее богатых, менее сложных и менее специализированных обществ — с подъёмом земледельцев и государства, то есть более богатых, оседлых и сложных обществ. Насколько можно различить в тумане доисторической эпохи, именно земледельцы и их государства обычно одерживали военные победы и получали награду в виде контроля над богатыми ресурсами землями.
На прошлой неделе мы расширили исследование и взяли пример из домодерной эпохи: опыт Рима в столкновениях с разными негосударственными «фременами» — как настоящими кочевниками, так и оседлыми, но менее сложными негосударственными земледельческими обществами. Мы не обнаружили ясной связи между ростом богатства и римским упадком. И, пожалуй, ещё важнее: фремены всех типов не превосходили противников в военном отношении, а обычно проигрывали, за несколькими знаменитыми исключениями. Через две недели мы обратимся к некоторым очень заметным исключениям, но пока представление фременского миража об истории крайне плохо описывает процессы, которые видны в источниках.
Уточню: это не значит, что фремены никогда не побеждают. Иногда, очевидно, побеждают! Но обычная форма миража утверждает не просто, что фременские общества порой выигрывают, а что они превосходят остальные по самой своей природе и потому в целом имеют больше шансов на победу. Или хотя бы что главную угрозу оседлым обществам представляют негосударственные народы, а не соперники сравнимого уровня. Надеюсь, я уже начал показывать: при подробном разборе безопасности конкретного региона выясняется, что фремены иногда побеждают, но обычно проигрывают. Доля их успехов зависит от времени и места и в некоторых случаях бывает весьма высокой — в следующий раз мы поговорим об одних из самых успешных фременов, степных кочевниках. Часто недоступность родных земель лишь позволяет им дожить до следующего сражения. Более того, если у наших оседлых «упадочных» нефременов есть государства-соперники, которых следует опасаться, почти всегда именно они представляют более крупную и непосредственную угрозу, чем фремены. Особенно ясно это видно в периоды раздробленности Китая: эпохи Вёсен и Осеней, Сражающихся царств, Троецарствия и Пяти династий.
Но отсюда возникает вопрос: если эта идея — плохой путеводитель по истории, откуда она взялась? Почему она прочно укоренилась в массовом воображении, особенно западном, хотя в основном не соответствует действительности?
Поклонникам «Дюны» название уже подсказало ответ. Историю фременов во вселенной «Дюны» написали не сами фремены, а Ирулан — одна из упадочных аристократок. Я понимаю, что это не вполне справедливо к её образу, особенно в «Детях Дюны», но хочу ясно обозначить её воспитание и мировоззрение. Собственные воспоминания фременов о прошлом во вселенной «Дюны» — рассказ не о военном совершенстве и победах, а о поражении и изгнании. Учитывая результаты наших реальных фременов, это неудивительно. А настоящий автор истории фременов Фрэнк Герберт был одним из наименее фременских людей: профессиональным писателем, глубоко увлечённым решительно нефременскими — можно сказать, упадочными — занятиями вроде философии и экологии.
Ирулан — эта сцена просто совершенна — рассказывает о фременах своему отцу и его советнику.
Так происходило и в реальном мире. Самые влиятельные рассказы о нравственной добродетели и воинском мастерстве фременов — то есть «варваров» — были написаны не ими, а их оседлыми соседями. Более того, на самом глубоком уровне эти сочинения никогда не были о фременах. Если позволите развить метафору, их всегда писала Ирулан о домах Коррино и Атрейдесов — или Герберт для американцев и об американцах, то есть об «упадочном» обществе. Фремены служили инструментом для выражения мысли, причём, как мы увидим, авторов часто мало заботило, насколько точно они их изображают.
Рассмотрим несколько наиболее влиятельных образов, начиная с самого рождения истории как дисциплины.
Эта публикация, как и предыдущая, несколько разрослась, поэтому я разделил её на две части — a и b. На этой неделе мы изучим греческую и латинскую традицию и то, как она создала основной шаблон фременского миража. На следующей ненадолго обратимся к другим традициям — комментаторы наконец получат своего Ибн Хальдуна, — а затем рассмотрим современное восприятие идеи и условия, сделавшие её популярной. Почему я выбрал именно этих авторов, мы обсудим на следующей неделе. Обещаю: их заметному месту здесь есть причина.
Геродот и его зеркало
Для начала поясню выбор направления. Этот краткий обзор интеллектуальной истории миража будет посвящён главным образом западной традиции — с коротким отступлением к Ибн Хальдуну на следующей неделе, потому что он замечателен и к тому же представляет редкое исключение. Не потому, что редукционистский взгляд на историю свойствен только Западу — это не так, — и не потому, что западная традиция чем-то лучше. Просто отправная точка нашего исследования — подпитываемая интернетом популярная псевдоисторическая картина, сведённая к мему в начале первой публикации, — сформулирована по-английски и укоренена в западной традиции. Её заблуждения чаще восходят к Геродоту, Саллюстию и Тациту, чем к Ибн Хальдуну или Ибн аль-Асиру. Оба последних, замечу, необычайно интересны и находятся в списке тем для цикла «Прогулка по…».
Итак, начнём с Геродота, с которым мы уже мимоходом встречались. Его «Историю» можно широко разделить на две части: ряд этнографических описаний народов известного мира и повествование о греко-персидских войнах. Как мы увидим, эти части вовсе не самостоятельны, а глубоко связаны. Геродот также, возможно, был первым историком — значит, идея восходит к самому рождению дисциплины.
В этнографической части Геродот создаёт уже знакомое нам противопоставление богатой космополитичной Персидской империи Дария I (522–486 годы до н. э.) и скифов — кочевого степного народа к северу от Чёрного моря. На волне десятилетий персидских побед и завоеваний ближневосточных империй Дарий I в 513 году до н. э. вторгается в земли скифов.
В изложении Геродота вторжение проваливается, хотя современные историки обычно считают итог скорее беспорядочной ничьёй: обе стороны достигли части целей, но не всех. Подвижность скифов — преимущественно степных кочевников, хотя, по-видимому, у них были и возделываемые земли, — позволяет им уклоняться от персидских армий, применять тактику выжженной земли и постепенно истощить прежде неудержимую, по Геродоту, персидскую военную машину. Неожиданную победу Геродот объясняет многими уже знакомыми нам фременскими чертами. У скифов мало постоянных поселений, на которые можно напасть, поэтому отсутствие оседлости затрудняет их поражение. Они обладают суровой нравственностью и высоко ценят боевое мастерство, что делает их более яростными воинами, чем персы. Но победа становится и следствием пагубного влияния её плодов: роскошь, пышность, алкоголь и женщины вместе ослабили изначально суровых и боеспособных персов.
Похоже, перед нами первое явление фременского миража — по крайней мере, в западном каноне.
Но Геродот, разумеется, не скиф и пишет прежде всего не о скифах, а о греках. Это замечательное открытие основополагающей работы Франсуа Артога Le Miroir d’Hérodote. Essai sur la représentation de l’autre (1980; удобно доступной по-английски как The Mirror of Herodotus, перевод Дж. Ллойда). Артог заметил, что вторжение в Скифию выстроено как параллель более позднему персидскому вторжению в Грецию. Готовность скифов оставить дома и перейти к кочевой жизни соответствует готовности афинян покинуть Афины ради флота и продолжения войны. Внимание скифов к воинской славе предвосхищает увлечение самого Геродота греческой воинской добродетелью, обсуждавшееся здесь.
Отдельные эпизоды двух рассказов отражают друг друга. Естественно, возникает вопрос: насколько Геродот подогнал незнакомую скифскую историю под знакомые греческие события, которые знала его аудитория? Его описание скифов даже внутренне непоследовательно: то они отчасти земледельцы, то полностью кочевой народ. Сам Геродот, конечно, никогда не бывал в Скифии и довольно мало знал о её обычаях и обществе. Не совсем ничего — он не выдумал всё с нуля, — но Геродот никогда не позволял правде испортить хорошую историю. Например, его утверждение, будто хоронили только скифских царей, совершенно очевидно ошибочно, хотя описанный способ погребения, что интересно, по-видимому, верен.
Одной из главных задач Геродота было создание греческой идентичности. До греко-персидских войн и сочинений самого Геродота греки, судя по всему, редко считали себя единым народом. Человек был прежде всего афинянином, фиванцем или кем-то ещё и лишь затем греком. Противопоставляя греческие обычаи странным обычаям других земель, Геродот подчёркивает их общность — единство, которое окажется решающим в кульминации рассказа о греко-персидских войнах. Он создаёт греческую идентичность через контрасты: с персами, которые по меньшей мере ко времени Дария I и Ксеркса играют роль «упадочного» общества, и со скифами — настолько невероятно варварскими фременами, что у них нет даже городов. Греки, по-видимому, представлены идеальным равновесием крайностей: «цивилизованными» — города, письменность и прочее — и одновременно суровыми и воинственными.
Следовательно, рассказ Геродота о скифах и персах никогда не был о них: он был о греках. В этом и состоит геродотово зеркало у Артога. Целью было не точное или неточное описание скифов, а описание греков и размышление об их обществе.
Хочу также отметить гендерную составляющую греческого образа — точнее, воображаемого образа — персов, а значит и идеи «упадочного» общества. «Гендерная составляющая» звучит как пугающий академический жаргон, но означает лишь: «нечто, напрямую не связанное с мужественностью и женственностью, тем не менее выражают через эти понятия». Раннее персидское общество Кира II, создавшего империю, Геродот изображает суровым и подобающе мужественным, но не распространяет это на современную ему державу Ахеменидов. Иначе как объяснить замечательные персидские успехи VI века до н. э. на фоне военных неудач начала V века? Нужно напомнить: это неудачи с греческой точки зрения. После греко-персидских войн держава Ахеменидов по-прежнему оставалась огромной и могущественной, а к 370 году её влияние стало больше, а не меньше, чем в 500-м. Для Геродота успех в бою был «главным доказательством мужественности» (Геродот, 1.136).
Конный лучник на ахеменидской цилиндрической печати V века до н. э., ныне в Британском музее. Лучник выполняет знаменитый «парфянский выстрел» — на скаку стреляет назад поверх крупа лошади. Это исключительно трудно и, как мы увидим, когда доберёмся до монголов, чрезвычайно эффективно в бою. Возможно, у персов не было хорошего ответа на греческую или македонскую фалангу, но считать их, как это, похоже, делает Геродот, плохими бойцами глубоко несправедливо.
Однако — опять же по Геродоту, и заметьте, как это соответствует его авторской задаче, — богатство персидского двора ведёт к многожёнству (3.2; 1.135), присутствию и заметности «слишком многих» женщин (7.187; см. также Атоссу, 3.133 и далее), усвоению чужеземной роскоши (1.135), а затем к поражению от греков. Не кто иной, как Ксеркс, выражает его в гендерных понятиях: «мои мужчины стали женщинами, а женщины — мужчинами» (8.88). Образ женоподобных персидских мужчин, порой противопоставленных «мужественным» персиянкам из элиты или царского дома, стал довольно обычным топосом последующей греческой литературы и контрастировал с якобы мужественными греками. Не могу не отметить забавную иронию: римляне применят тот же троп против самих греков. Сравните, например, Цицерона, Об ораторе 1.102: «пустячное исследование какого-то маленького грека [graeculus], любителя удовольствий и болтовни, который разве что сведущ и образован».
Чтобы ни у кого не осталось неверного впечатления: характеристики Геродота неточны, и он вовсе не обязательно стремится точно описать персов или скифов. Он создаёт контрастные образы для греков, а действительная правда не имеет особого значения. Геродот заметно надёжнее там, где сам бывал. Вопреки его заявлениям, мы почти уверены, что ни в персидских, ни в скифских землях он не был. Для любопытных: понять, посещал ли Геродот область, часто помогает его знание её географии.
Главный вывод: изображение и фременов, и их упадочных противников-персов не имеет отношения ни к фременам, ни к их упадочным противникам. Оно полностью связано с тем, как автор осмысливает и характеризует собственную культуру.
Эта закономерность продолжится у…
Цезарь и воинственная Галлия
Цезаря и Саллюстия удобно рассматривать вместе: каждый наглядно иллюстрирует одну половину миража. Цезарь показывает фременов Галлии, а Саллюстий сетует на римский упадок и ослабление. Ещё удобнее, что они современники, хотя Саллюстий, по-видимому, писал в течение примерно десяти лет после смерти Цезаря. Начнём с Цезаря.
«Записки о Галльской войне» Юлия Цезаря (Commentarii de bello Gallico) — по сути отчёты о кампаниях, которые писал Цезарь (а последнюю книгу — Авл Гирций), чтобы сохранять политическую поддержку оставшихся дома римлян на протяжении девяти лет в Галлии. Нам Галлия — современная Франция — не кажется экзотической, но средний римлянин знал об этой части мира очень мало. Поэтому Цезарь вынужден уделять немало места этнографии: кто здесь живёт, что это за люди и почему Цезарь так стремится убить практически всех? Если серьёзно, завоевание Галлии было чрезвычайно жестоким даже по римским меркам.
Цезарь начинает с обзора Галлии и её народов — одного из самых читаемых отрывков всей латинской литературы, поскольку простой стиль хорошо подходит начинающим. Затем по ходу кампаний и встреч с новыми народами он возвращается к коротким этнографическим отступлениям. Снова и снова та или иная группа у него выделяется воинской добродетелью, которую он часто объясняет вполне фременскими причинами.
Среди галлов — одной из трёх этнических групп области наряду с аквитанами и белгами — племя гельветов, по его словам, превосходит остальных в virtus, «мужской воинской добродетели». Слово происходит от vir, «мужчина», то есть буквально означает «мужественность» (Галльская война, 1.1). Причина в том, что гельветы постоянно воюют с германцами. О последних сказано: «Среди германцев свевы — самый большой и воинственный народ» (4.1), потому что они непрерывно воюют, подолгу не живут на одном месте и упражняются обнажёнными на морозе. Поэтому Цезарь считает их недисциплинированными, но огромными ростом и свирепыми в бою.
Как у Геродота, заявления Цезаря о боевом мастерстве галлов и германцев выражены через гендер. Свевы столь сильны отчасти потому, говорит он, что «совершенно не допускают ввоза вина, полагая, что от него мужчины становятся изнеженными, неспособными к тяжёлому труду, и женоподобными [effeminare]» (4.2). Белги же, утверждает Цезарь, «из всех этих народов [галлов, аквитанов и белгов] самые могучие, храбрые и мужественные [латинское fortissimi имеет все три смысла; можно сказать, „самые крепкие“], потому что живут дальше всех от культуры и цивилизации [cultu et humanitate; латинское humanitas означает учёность, развитость, хорошее образование, изящество, утончённость и прочее] и к ним реже всего приезжают купцы — всё это способствует изнеженности [effeminare] духа» (1.1). Иначе говоря, цивилизация делает мужчин плохими бойцами, уподобляя женщинам.
Это более чем слегка нелепо, потому что чрезмерно цивилизованные италийцы Цезаря вскоре просто вытрут пол этими галльскими и германскими сверхлюдьми. По иронии, больше всего проблем ему доставит и ближе всего к поражению подведёт не один из якобы самых воинственных народов, а арверны Верцингеторига. Они жили в современной Оверни — рядом с областями римского контроля и греческими поселениями на побережье, прямо на торговых путях, по которым в Галлию шли средиземноморские товары, включая вино, якобы превращающее мужчин в женщин.
Цезарь это знает. Что же он делает? Цезарь — политик, применяющий хорошо знакомый аудитории литературный троп. В конце концов, он пишет через четыре столетия после Геродота. Топос могучего варвара и упадочного цивилизованного народа к тому времени давно утвердился в греческой и римской литературе и массовом сознании — хотя, как мы до тошноты обсуждали на прошлой неделе, был неверен. Цезарь мог его использовать, потому что ему требовалось возвеличить врагов. Ведь всех этих людей он собирался победить: чем сильнее, свирепее и экзотичнее они казались, тем внушительнее выглядели победы. Политическое воздействие сочинения намного важнее точности, хотя в легко проверяемых вещах Цезарю приходилось держаться правды. К ним относились сражения и передвижения армий, сведения о которых регулярно отправляли в Рим в письмах — epistulae.
(Отступление: можно спросить, почему первые шесть книг Цезарь не посвящает постепенному возвеличиванию арвернов перед решающей встречей в седьмой. Обстоятельства публикации «Записок» известны плохо, но распространено предположение, что книги выходили партиями; мы по крайней мере знаем, что восьмая была создана отдельно от первых семи. Если книги публиковались последовательно по ходу кампании, не случайно первая особо выделяет гельветов и белгов — одних из первых противников Цезаря. Четвёртая представляет ещё более опасных свевов, потому что следующими ему предстоит сразиться с ними. Седьмая изображает уже лично Верцингеторига высшей угрозой, свирепым и благородным врагом, способным испытать доблесть Цезаря. Делать такой угрозой арвернов было неудобно: пришлось бы объяснять, почему Цезарь не занялся ими раньше. К тому же арверны уже воевали с Римом и были разбиты в 121 году до н. э. Чтобы приписать себе уникальную славу, Цезарю следовало показать, что в них существенно изменилось и теперь они опаснее, чем тогда.)
Подведём итог: Цезарь использует троп, применённый Геродотом и уже привычный греческой и римской литературе, чтобы представить врагов более опасными и тем самым укрепить собственное политическое положение. Правда здесь почти не важна.
Ирулан объясняет отцу интригу. Поздние сочинения Ирулан — вымышленные, разумеется, они существуют как отрывки перед каждой главой — отмечают свирепость фременов и хитрость Пола. Интересно, насколько это была полезная Атрейдесам пропаганда, призванная убедить сопротивляющиеся Великие дома, что фременов невозможно победить. Если так, она мало отличалась от Цезаря, возвеличивавшего побеждённых врагов ради собственной славы.
Саллюстий и упадок
Обратную сторону показывает современник Цезаря Саллюстий. Его сочинения пристально рассматривают нравственный упадок Рима, опираясь на тот же набор литературных идей, которыми Геродот характеризует персов. Саллюстий написал большую историю Рима, сохранившуюся лишь во фрагментах, зато полностью дошли два меньших труда — о заговоре Катилины в 63 году до н. э. и Югуртинской войне 112–105 годов до н. э. Оба, вероятно, были написаны после убийства Цезаря в 44 году.
Каждый труд по-своему размышляет о нравственном упадке Рима, и причину легко понять. Саллюстий был убеждённым сторонником популяров и преданным приверженцем Юлия Цезаря. Убийство Цезаря стало катастрофической вишенкой на торте отвратительной эпохи гражданской войны. Казалось, фракция Цезаря победоносно, пусть и с горечью, приближалась к политическим целям, но всё обратилось в сухой пепел. Саллюстий, вероятно, не дожил до того, как племянник и наследник Цезаря Октавиан снова собрал разбитое государство, словно Шалтая-Болтая. Он писал в самом конце очень тёмного периода римской истории, всего в нескольких шагах от света в конце туннеля.
По мнению Саллюстия, яснее всего выраженному в знаменитом отрывке из «Заговора Катилины» (6–13), раннее римское государство было добродетельным (7.1–7; 9.1), но римские победы всё изменили. После поражения Карфагена и других «свирепых племён и могущественных народов» — nationes ferae et populi ingentes; заметьте, Саллюстий использует тот же троп, что Цезарь, — два зла, алчность (avaritia) и честолюбие (ambitio), развратили римские нравы. Начало упадка Саллюстий связывает с карьерой Луция Корнелия Суллы. Естественно, популяру Саллюстию архиконсерватор Сулла кажется началом разложения; Цицерон, напротив, обычно винит союзников Мария из числа популяров — Сатурнина, Цинну и Сульпиция.
По материалам Википедии, современная Пьяцца Саллустио на месте древних Horti Sallustiani, садов Саллюстия — роскошных декоративных садов внутри Рима. Их создал Цезарь, а Саллюстий унаследовал, расширил и благоустроил; сады сохранялись далеко в имперскую эпоху. Чтобы представить подразумеваемое богатство, подумайте, сколько стоило бы занять целый квартал в центре Манхэттена собственным частным садом. А теперь вообразите, как отдыхаете в этом саду и пишете жалобу Саллюстия на роскошь и алчность!
Географическая составляющая также повторяет Геродота: предположение, что богатство, праздность и нравственное разложение приходят с Востока. Саллюстий утверждает (10.6), что некоторое время распространение порока удавалось сдерживать, но настоящий прорыв произошёл, когда Сулла позволил армии предаться восточной роскоши и распущенности «вопреки обычаям предков» (11.5). Для него это прямой плод мягких земель Востока, следствие места — loca amoena, «приятной земли», полной роскоши и праздности: «именно там войско римского народа впервые научилось предаваться любви [amare, под чем он понимает скорее „бегать за женщинами“] и пьянству, восхищаться статуями, картинами и чеканными вазами» (11.6). Вследствие этого добродетель римского народа была погублена (12–13), чем затем объясняются нравственные пороки Катилины и его сообщников (14).
Заметьте, насколько точно модель Саллюстия отражает модель Цезаря. Белги и свевы могучи, сильны и нравственны, потому что удалены от пороков — роскоши, пьянства и Востока, — которыми, по Саллюстию, развращены римляне.
Тацит и «Германия»
Наконец мы подходим к Тациту. «Германия» — сравнительно короткое произведение 98 года н. э. об обычаях германских народов за Рейном, намного меньше двух основных его трудов, частично сохранившихся «Истории» и «Анналов». Римский сенатор Тацит писал в самом начале долгого периода высшего могущества империи при Нерве и Антонинах (96–192), но тон его полон разочарования нравственным уровнем прежних императоров. О нынешних он, разумеется, говорит мало. Тацит не настолько однозвучен, как временами Саллюстий, но принадлежит той же традиции. Именно так и следует читать «Германию», хотя, как мы увидим на следующей неделе, читали её часто совсем иначе.
«Германия» отчасти является критикой римских ценностей — в этом смысле подход Тацита обратен геродотову. Геродот создаёт персидских и скифских «других», чтобы показать греческую добродетель; Тацит создаёт германцев, чтобы рельефнее обозначить римские пороки.
Если кратко, Тацит описывает германцев как коренных жителей своих земель, которые не смешивались браками с другими народами («Германия», 2.1; с точки зрения археологии и антропологии оба утверждения неверны), хотя сам же замечает их склонность к переселениям. Они равнодушны к серебру и золоту (5.3–4) и в целом мало заботятся о красоте скота, лошадей или доспехов (5–6), зато считают воинскую отвагу высшей добродетелью, а трусость — худшим преступлением (6.6). Они должным образом религиозны (9–10). Имеющаяся у них роскошь, включая деньги, занесена римлянами (15.3). Их браки моногамны и целомудренны (18–19), а нравы в целом чисты (19.3). Превыше всего в обществе стоит воинская добродетель (7.4; 13.1–4; 14). Не всё, впрочем, положительно: Тацит не одобряет германскую любовь к пиву (23) и недостаток трудолюбия.
По материалам Википедии, карта Германии римской эпохи, созданная в 1645 году на основании «Германии» Тацита.
Читателю, уже знакомому с «Историей» и «Анналами», почти невозможно не увидеть здесь критику римлян. Вместе с тем как источник действительных сведений Тацит в лучшем случае слаб. Он никогда не ездил в Германию, не бывал даже на рейнской границе и не говорил ни на одном германском языке. Вся его информация получена из вторых рук, а проверить мы можем очень немногое: других источников о социальном устройстве германских народов просто нет. Утверждение, будто германцы не ценили золото и другие драгоценности, определённо опровергается обильными свидетельствами торговли ценными металлами, янтарём, стеклянными изделиями и монетами, а также металлообработки и ремесла исключительного качества. Всё это встречается и в погребениях, и в других комплексах.
Иными словами, то, что мы можем проверить, говорит: Тацит как минимум весьма вольно обращается со своим предметом, чтобы усилить контраст с римлянами, которых он исподволь критикует. Как путеводитель по реальной культуре германоязычных народов эпохи Тацит, возможно, не совершенно бесполезен, но это сложный источник, которым легко злоупотребить.
Вместо точного описания Тацит — надеюсь, теперь это уже неудивительно — втиснул германоязычные народы в тот же шаблон, который мы видели у Саллюстия, Цезаря и Геродота. Подвижные, нравственно чистые, превыше всего ставящие воинскую добродетель и презирающие богатство, они стали ещё одним воплощением тропа, уже наложенного на белгов и скифов.
Антракт
Здесь мы остановимся до следующей недели, когда проследим, как эти нити вплетаются в современный мир. Но сперва подведём итог.
Мы видим, что основные элементы фременского миража в действительности вовсе не о фременах — центральной идеей служит упадок. Исходное предположение состоит в развращающем влиянии богатства и роскоши — причём содержание роскоши в разных случаях меняется. Они якобы нравственно ослабляют и, главное, изнеживают мужчин, то есть делают их менее мужественными. И римляне, и греки понимали мужскую добродетель прежде всего как воинскую: греческое ἀνήρ («мужчина») даёт ἀνδρεία («храбрость в бою; мужественность»), как латинское vir («мужчина») даёт virtus («воинская доблесть; мужественность»). В обеих культурах само понятие мужественности буквально связывалось с боевой доблестью. Поэтому «упадок» проявляется как военная слабость. Общества, лишённые роскоши, напротив, считают нравственно чистыми, а каждого их члена — лучшим бойцом. Так мы получаем фременов.
Но, конечно, — и надеюсь, это было ясно — с историей всё это не слишком согласуется. Обратите внимание на непоследовательность. Тревога о мужественности остаётся постоянной, но представление о мужественном, помимо боевой доблести, меняется. Для Геродота спартанцы — самые фременские из греков, наиболее далёкие от развращающей роскоши, — при этом глубоко заботятся о внешности и тщательно расчёсывают длинные роскошные волосы. В греческом контексте это демонстрация мужественности! Тацит же приводит прямо противоположное поведение — полное равнодушие к красоте — как пример мужественного фременства германских народов. Для римлян внимание к внешности, подобное спартанскому, было немужественным, и они охотно высмеивали за него греков. А связь между доступом к богатству и боевыми качествами, как мы уже показали до изнеможения, не просто отсутствует, а почти обратна.
Фременский мираж, который мы проследили уже у четырёх древних авторов, порождают не действительные факты о встреченных ими негосударственных народах. Эти рассказы написаны греками и римлянами для греков и римлян и в своей основе посвящены грекам и римлянам. Точность описания пограничных «фременов» мало заботит авторов. Многие подробности рассыпаются при внимательном чтении — как скифы Геродота, которые то земледельцы, то нет, или германцы Тацита, одновременно коренные жители и переселенцы, — либо при археологическом исследовании.
Принцесса Ирулан. Признаюсь, в «Мессии Дюны» и «Детях Дюны» она была моим любимым персонажем — возможно, благодаря роли историка этого мира. Так или иначе, я был очень рад, что в мини-сериалах «Дюна Фрэнка Герберта» (2000) и «Дети Дюны» (2003) её роль расширили.
Уточню: это не означает, будто в этих рассказах о других культурах нет ничего точного. Но теперь видно, насколько трудно использовать их в таком качестве. Чтобы извлечь что-то ценное и случайно не импортировать вместе с ним гору чепухи, уже нужно очень хорошо знать археологию этих обществ и замыслы авторов. Современный неспециалист, открывающий «Германию» в надежде узнать о германоязычных народах I века, скорее всего, будет глубоко введён в заблуждение. Я подчёркиваю это потому, что на следующей неделе мы увидим, как люди, поступавшие именно так, импортировали целую гору чепухи.
Эти источники одновременно очень ясно показывают, что «фременство» и «упадок» — связанная пара противоположностей. Предполагается, что отсутствие роскоши порождает фременство, а оно — воинскую доблесть и нравственную чистоту; присутствие роскоши порождает упадок, нравственное разложение и военное ослабление. Нравственный упадок описывают через сильную тревогу о мужественности: мужчины беспокоятся о недостатке мужественности в других мужчинах и указывают на её избыток у фременов. Поэтому, возвращаясь к исходному мему, тяжёлые времена якобы создают сильных мужчин, а хорошие — слабых мужчин. Надеюсь, мне уже не нужно повторять, что, как мы показали на деле, это неправда. Но именно такое предположение питает воплощённое мемом упрощённое циклическое представление об истории.
И предельно ясно повторим то, что отметили на прошлой неделе: Тацит и Саллюстий не живут в разлагающихся, слабеющих, упадочных цивилизациях. Они живут на заре золотых веков процветания, военной мощи, культурного творчества и эффективного управления в римском мире. Стоит добавить: они далеко не единственные римляне, жаловавшиеся на упадок и ослабление во времена, когда ничего подобного очевидно не происходило; сравните Ювенала и Марциала. И хотя бедные негосударственные народы время от времени совершают поразительные завоевания богатых ресурсами цивилизаций, эти события поражают именно своей редкостью.
Большую часть Средневековья «Германия» Тацита считалась утраченной, пока рукопись не обнаружили в 1425 году. На следующей неделе мы рассмотрим дальнейшую жизнь греческих и римских авторов — то, как их использовали и неверно истолковывали в Новое время. И да, ненадолго поговорим об Ибн Хальдуне, который совершенно не принадлежит к этой традиции и именно поэтому так интересен.
Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.