Фременский мираж, часть IV: сила пустыни
Это часть IV нашей серии из четырёх с тремя четвертями частей (I, II, IIIa, IIIb, интерлюдия) о фременском мираже. Мы начали с общего очерка этой популярной теории истории: отсутствие богатства и искушённости ведёт к нравственной чистоте, та — к военному мастерству, а оно порождает исторический цикл, в котором богатые и упадочные общества неизменно свергаются бедными, но закалёнными «фременами», чтобы затем победители сами разбогатели и пришли в упадок. Или, как гласит мем, первоначально сформулированный Дж. Майклом Хопфом: «Тяжёлые времена рождают сильных людей. Сильные люди создают хорошие времена. Хорошие времена рождают слабых людей. А слабые люди создают тяжёлые времена».
Ещё раз помещаю сюда этот мем, чтобы подчеркнуть: я не выдумал присутствие миража в интернете на пустом месте.
В частях I и II мы подвергли идею проверке и попытались понять, действительно ли она точно описывает исторические процессы. В целом оказалось, что… нет, не описывает. «Фременские» общества — соответствующие тропу «тяжёлые времена — сильные люди» — не были превосходными воинами и чаще проигрывали, чем побеждали, нередко в совершенно чудовищных масштабах. Успех «фременов», если вообще приходил, часто следовал за столетиями кровавых неудач, да и сам обычно был недолговечен. Самыми грозными противниками государств обычно становились не пограничные фремены, а другие государства — равные соперники с сопоставимыми сложностью и способностью к насилию.
В части III — a и b — мы спросили: если мираж бесполезен как аналитический инструмент для понимания истории или конфликта, современного или досовременного, как сейчас увидим, то откуда он взялся? Такой образ мышления в основном возник из самокритики и самоопределения самих «упадочных» обществ. Миф никогда не был о фременах; он был об оседлых людях, которые с ними сражались, — смесью ностальгии, завуалированной политической критики и глубокой тревоги, присутствующей, похоже, во всех обществах: будто надлежащая воинская мужественность, истинная мужская доблесть, неуклонно размывается временем.
Но древние тексты, никогда не посвящённые самим фременам, вновь открыли в современную эпоху, особенно в XIX веке. Они стали основой националистического, нередко расистского конструирования идентичности в значительной части Запада. Современная форма миража смешалась с ядовитым варевом ориентализма — теперь «упадок» описывал уже не собственное общество, а переносился на Восток — и так называемого «научного» расизма. Мираж соответствовал и культурному духу времени, и политическим целям государств, желавших использовать национализм в эпоху, чрезвычайно важную для становления исторической науки и народного образования. Поэтому он глубоко укоренился в массовом представлении об истории нескольких западных культур — по крайней мере до тех пор, пока его чистейшая форма не была дискредитирована в огне Второй мировой войны.
И всё же, как показал наш подробный разбор «Дюны», идея миража пережила уничтожение политических идеологий, которым служила. Она вошла в массовую культуру как «факт» об истории, который «известен» всем, хотя ни на одном этапе не задумывалась как объективное описание.
У меня нет хорошей подписи. Мне просто очень нравится эта сцена, и я хотел куда-нибудь её вставить.
Сегодня в завершение цикла я хочу поговорить о нескольких обычно предлагаемых исключениях из правила — об истинных фременах, которые якобы соответствуют славе, недоступной всем рассмотренным прежде. Мы обсудим — безусловно — самую успешную категорию негосударственных участников досовременного мира: конных кочевников. В основном это степные кочевники, но многое относится и к конным кочевникам пустынь. Затем посмотрим на современных негосударственных участников и сравним их результаты. Наконец, спросим, почему мираж так живуч и почему столь бесполезен как система понимания настоящего и прошлого.
Итак, начинаем!
…Если только вы не монголы
Конные кочевники, особенно степные, — самое очевидное исключение из общего правила, согласно которому негосударственные «суровые мужчины» не оправдывают обещаний миража. Среди степных кочевников, конечно, выделяются монголы — с большим отрывом самая успешная отдельная группа. Но и в целом в своё время степной кочевник, сражавшийся верховым лучником, вероятно, был самым опасным бойцом на любом поле боя, если сравнивать человека с человеком. Слава, совершенно явственно гремящая в источниках эпохи, соответствовала действительности.
Я хочу позднее подробнее вернуться к степным кочевникам и их образу в массовой культуре, поэтому сейчас не стану углубляться. Но отмечу: популярное представление, в котором это крупные, могучие и обязательно бородатые громилы — вспомните дотракийцев, — не вполне верно. Во-первых, степные кочевники прошлого и настоящего, похоже, обычно были невысокими, крепко сложенными людьми, а не огромными великанами. Хотя их способ войны и правда требует огромной силы рук и плеч для обращения с композитным луком. Общество степных кочевников часто отличалось крайне ограниченной грамотностью и «культурной утончённостью» по меркам аграрных соседей, но, перебираясь в оседлую зону, они с удивительной быстротой перенимали элементы земледельческой культуры. Поэтому даже самые фременские из фременов не вполне соответствуют стереотипу.
Военная сила степных кочевников возникла на пересечении их способа жизнеобеспечения и способа войны. Степные воины применяли тактику, усвоенную на охоте, и проводили операции при помощи логистики повседневного выживания. Военное преимущество давала не «суровость» подобной жизни — иначе столь же эффективными оказались бы неконные культуры на столь же скудных землях, а мы уже показали, что это не так. Его порождало сочетание совершенно определённых навыков: верховой езды, стрельбы из лука с коня и логистики степного скотоводства.
Мне всегда было интересно, как фременская военная система, опирающаяся на перевозимые песчаными червями войска при поддержке воздушной кавалерии орнитоптеров, работала на планетах без червей — то есть на всех, кроме Арракиса. Да, я знаю множество увлекательных фанатских теорий о том, как Муад’Диб вёл завоевательную войну; ни одна меня не убедила. Фременов и близко не хватило бы, чтобы силой удерживать хотя бы одну густонаселённую планету, не говоря уже о тысячах.
Если говорить о монголах, то они были далеко не наименее стратифицированными, не самыми бедными и не самыми «суровыми» людьми вокруг. Людей, не вписывавшихся в строго общинные рамки степного общества, или тех, чьи общины распались — как в юности распалась община самого Чингисхана, — вытесняли к жизни лесных охотников. Эти закалённые одиночки выживали лишь благодаря собственному охотничьему мастерству либо жили малыми изолированными группами. Но в лесу негде пасти стада — а значит, нет места лошадям, конной стрельбе и степной логистике. «Лесные люди», случайно захватившие стадо, например удачным набегом, уходили с ним в степь. Лишённые совершенно определённых навыков, обеспечивавших степной способ войны, эти ультрафремены лесов никогда не сравнялись в военной силе с соседями-скотоводами, владевшими стадами, хотя вели более тяжёлую жизнь. См. P. Ratchnevsky, Genghis Khan: His Life and Legacy, пер. T. N. Haining (1991), 5–7, 22–24. Преимущество степняков заключалось не в «суровости», а в определённых навыках.
Впрочем, эти навыки давали чертовски мощное сочетание, когда харизматичный вождь собирал достаточно многочисленную группу степных воинов. Одной из главных военных слабостей степных обществ, как и большинства негосударственных народов, была трудность поддерживать большую численность группы. Армии кочевников двигались очень быстро на оперативном и стратегическом уровнях и вели за собой средства снабжения, то есть стада. Это давало огромную гибкость везде, где хватало пастбищ — а их, справедливости ради, хватало не повсюду, но они образовывали гигантскую полосу через Евразию. В то же время обычная тактика степной конной войны, во многом происходившая из охотничьих приёмов, оказывала колоссальное психологическое давление на земледельческие армии. Этот военный комплекс был чрезвычайно эффективен.
Нужно, однако, оговорить разницу между массовым представлением о господстве степных кочевников и их действительными результатами. Скажем прямо: по масштабу и успеху монголы не типичны для степных кочевников. Наоборот: военная сила монголов глубоко укоренена в степном хозяйстве, но значительная часть успеха объясняется готовностью Чингисхана радикально перестроить элементы монгольской культуры, прежде всего чтобы решить проблемы масштабирования. Это одно из главных ограничений негосударственных участников: организационные системы, хорошо работающие в малых группах, часто не расширяются до очень больших; успех государства как института объясняется тем, что оно масштабируется очень хорошо. Между прочим, на практике понятие асабийи Ибн Хальдуна в значительной мере посвящено неспособности клановой солидарности эффективно вырасти до государственного уровня. Чингисхан коренным образом переделал части монгольской культуры, чтобы решить некоторые из этих проблем. Он фактически отменил традиционную степную иерархию и заменил её подконтрольной ему системой, основанной на заслугах. Кроме того, он ввёл «десятичную» организацию, систематически уничтожавшую прежние клановые и племенные границы и структуры власти и связывавшую всех непосредственно с ним. Всё это решало проблемы масштаба, но одновременно делало монголов довольно необычным степным государством. Короче говоря, не каждое степное общество было на такое способно.
(Примечание: среди перечисленных реформ нет ничего, что решало бы проблему степного обычая раздела наследства между всеми наследниками: каждый из них имел равные права и мог получить свою долю. Эта культурная практика сыграла важную роль в сравнительно быстром дроблении и распаде империи Чингисхана после его смерти.)
Интересно, что Пол действительно проводит набор реформ в стиле Чингисхана, позволяющих увеличить группу. Он не становится наибом, а фактически создаёт политико-религиозную должность над наибами; подготовка ядра элитных войск напоминает создание Чингисханом телохранителей из разных племён. Но Пол не разрушает организацию фременов по ситчам. Учитывая, что именно отсюда позднее возникает восстание против Алии, возможно, это стоило сделать.
Следует помнить и то, что эффективность степных кочевников не гарантировала успешных наступательных действий за пределами степи. Наглядный пример — Китай, чрезвычайно открытый евразийским степям. Периоды господства кочевников в действительности редки, и самые серьёзные угрозы большинству династий — если вы не Сун — исходили от других оседлых государств, причём главным образом от равных соперников, тоже принадлежавших к китайцам хань. Как и Рим, для которого главной угрозой была равная ему Сасанидская держава, большинство китайских государств сильнее всего опасалось встречи с самим собой: другим сложным, глубоко стратифицированным и богатым китайским государством. Посмотрим на хронологию. Это крайнее упрощение, а территория, означавшая «Китай» в разные эпохи, сильно менялась, но для демонстрации мысли перечень годится:
- 771–221 годы до н. э.: периоды Вёсен и Осеней и Сражающихся царств. Напряжённые войны между государствами затмевают угрозу степи.
- 221–207 годы до н. э.: династия Цинь. Китай объединён аграрным некочевым государством.
- 202 год до н. э. — 220 год н. э.: династия Хань. Китай объединён аграрным некочевым государством.
- 220–280 годы: эпоха Троецарствия. Напряжённые войны между государствами затмевают угрозу степи.
- 280–386 годы: династия Цзинь. Китай объединён аграрным некочевым государством.
- 420–589 годы: Южные и Северные династии. До примерно 550 года Северный Китай контролирует Вэй; династия основана степным народом сяньби, но китаизируется.
- 581–618 годы: династия Суй. Китай объединён аграрным некочевым государством.
- 618–907 годы: династия Тан. Китай объединён аграрным некочевым государством.
- 900–1270 годы: раздробленность. Степные кочевники — Ляо, чжурчжэни, Си Ся — контролируют значительные части Китая, а самые населённые области остаются у династии Сун, китайского ханьского аграрного некочевого государства.
- 1270–1368 годы: династия Юань, монголы. Полный контроль степных кочевников над Китаем.
- 1368–1644 годы: династия Мин. Китай объединён аграрным некочевым государством.
- 1636–1912 годы: династия Цин. Маньчжуры не были китайцами хань, но в основном не были и кочевниками: это аграрные народы, давно перешедшие к оседлости.
Итого получаем 98 лет полного — приблизительно — контроля степных кочевников и ещё около 540 лет частичного контроля Северного Китая, зачастую намного меньше половины территории, которую сегодня обычно считаем Китаем. Всего хронология охватывает 2683 года. Если дать половинный вес годам частичного контроля — щедрое решение, учитывая, насколько ограниченным он бывал, — кочевники управляли Китаем примерно 13 % времени, а если добавить период с 1912 года до наших дней, ещё меньше. Даже если учесть Цин, которые, справедливости ради, любили изображать себя в некоторых «фременских» образах, доля вырастет лишь до 24 %. Вспомните сказанное в начале цикла: никто не живёт на скудных землях по собственному выбору. Если вы находитесь во Внутренней Монголии или Маньчжурии, обычно причина в том, что вы не можете пробиться в более богатые ресурсами земли собственно Китая. Неудивительно, что монголы в конце концов перенесли столицу из степи. В течение 87–76 % времени наши степные фремены оставались за пределами богатых земель Китая и лишь совершали набеги ради добычи — нередко с ограниченным успехом, о чём говорит долголетие государств, правивших этими ресурсными областями.
Их результаты лишь ненамного лучше достижений наших «фременов» на лимесе Римской империи.
Напоминание: даже против степных кочевников — кроме монголов — эти ребята, профессиональные дисциплинированные войска хорошо организованных аграрных государств, большую часть времени всё же удерживали границы. А ещё мне очень нравятся шапки сардаукаров.
В некоторых областях Центральной Азии, Ближнего Востока и Индии степные кочевники были намного успешнее. Особенно уязвим перед конными кочевниками был Ближний Восток, который они неоднократно захватывали. Думаю, живучесть мифа о непобедимых фременах отчасти объясняется тем, что во многих учебных курсах «всемирной истории» Ближний Восток занимает заметно больше места, чем Южная, Восточная или Юго-Восточная Азия; окружённый пересечённой местностью с трёх сторон, он географически чрезвычайно уязвим для вторжений негосударственных народов. Если сохранять реалистичные ожидания, справедливо сказать, что степные кочевники часто оправдывали славу.
Но лишь некоторое время.
Что это значит? Как только что обсуждалось, мастерство кочевников опиралось на необычное пересечение военной и хозяйственной систем: оно работало, потому что кочевники сражались так же, как охотились. Следовательно, сила степных кочевников — не всеобщее, а обусловленное обстоятельствами явление. До появления композитного лука и приручения лошади для войны она не действует. Если считать начало по колесницам, речь примерно о 2000 году до н. э., возможно раньше. Но колесницы дороги, а аграрные государства могли производить их больше. Поэтому настоящее изменение начинается только с появлением полноценной конницы и конных лучников, которые в значительном количестве достигают оседлого мира в IX веке до н. э., хотя в самой степи могли применяться уже около 4000 года до н. э. Таким образом, окно разрушительного военного комплекса степных кочевников по-настоящему открывается примерно в 1000 году до н. э., когда все технологии уже надёжно присутствуют и достаточно влиятельны, чтобы ясно проявиться в исторических свидетельствах.
С другого конца железные дороги и совершенное огнестрельное оружие захлопывают окно, поскольку практика войны отделяется от повседневного степного хозяйства. Особенно железные дороги внезапно делают прежде непроходимую степь доступной армиям, но на практике соотношение сил меняется ещё раньше. В XVIII веке Цин удаётся сломить степную мощь — отчасти благодаря собственному знанию степной логистики. На другом конце евразийской степи примерно тогда же того же добиваются русские. Не стану углубляться, но будет справедливо сказать: к 1750 году окно господства степного кочевого комплекса закрывается. Степная конница не становится мгновенно бесполезной, но уже никогда не сможет эффективно соперничать с ведущими государствами.
С одной стороны, для любой военной системы сохранять конкурентоспособность около 2750 лет — совершенно невероятное достижение. Поэтому я и говорю, что степные кочевники оправдывали славу. С другой стороны, государство появляется примерно в 3100 году до н. э. — в Египте и Месопотамии; это консервативная дата, более мелкие государства существовали там намного раньше — и с тех пор до настоящего времени остаётся самым эффективным и господствующим способом организовывать людей для войны. За примерно пять тысяч лет письменной истории — её длительность совпадает с существованием государства как новшества из-за связи государства с письменностью — система степных кочевников была технологически жизнеспособной около половины срока, и эта доля уменьшается каждый год. Государство же оставалось господствующей формой военной организации весь этот период и остаётся ею сегодня.
Повторю: это не критика. Столько времени показывать результат намного выше ожидаемого — выдающееся достижение! Но оно даёт масштаб для оценки идеи, будто даже эти, самые фременские фремены, вообще лучше сражаются. Их система войны позволяла соперничать, но не господствовать — и лишь в широком, однако ограниченном промежутке времени. Она никогда не опиралась на свойства миража — чистоту, рождённую бедностью, которая должна давать постоянное преимущество. Основой были конкретные навыки и технологии, способные на время возобладать, а затем угаснуть. Монголы совершенно точно были настоящей грозной силой, но спасти мираж не могут, потому что их сила происходила не из миража.
Сила пустыни — и джунглей, и лесов, и…
Так мы подходим к современности. Можно возразить: хорошо, пусть мираж никогда не подходил досовременному миру — возможно, потому, что условия жизни бедных «фременов» и среднего римского земледельца не слишком различались. А что сейчас, когда разница в качестве жизни богатейших и беднейших стран невероятно велика? В свете уже сказанного этот довод кажется плохим ещё до применения. Мираж — не современная идея, ошибочно перенесённая в прошлое; напротив, это древняя идея, которая, похоже, никогда не работала как следует, а теперь применяется к современности, где имеет ещё меньше смысла. И всё же мираж совершенно определённо использовали как схему понимания незападных армий современности.
Я далеко не первый, кто заметил: особенно после ряда впечатляющих успехов в том, что можно назвать войнами национального освобождения по окончании Второй мировой войны, троп фременского миража приспособили к партизанским повстанцам по всему миру. Европейцы и американцы применяли мираж к «незападным» войскам ещё раньше. Неожиданные успехи Японии в конце 1941-го и начале 1942 года вынудили американское военное руководство резко пересмотреть взгляд на японцев. До войны его сильно формировал идеологический «научный» расизм, заранее объявлявший японцев генетически низшими и потому неспособными создать сильные вооружённые силы. Внезапный успех заставил обратиться к уже существовавшей аналитической схеме: японцев переосмыслили как «варварских» «сверхлюдей», не стеснённых западной моралью. И здесь снова возникает фременский мираж. См., например, D. Ford, «Dismantling the ‘Lesser Men’ and ‘Supermen’ Myths: US Intelligence on the Imperial Japanese Army after the Fall of the Philippines, Winter 1942 to Spring 1943», Intelligence and National Security 24.4 (2009): 542–573.
На практике, когда первый шок прошёл, Императорская армия Японии и сухопутные силы Императорского флота сражались упорно, но плохо — отчасти из-за устаревших тактических доктрин и слабого снаряжения. Обе проблемы, в свою очередь, проистекали из решений командования, принявшего собственную версию миража и попытавшегося воплотить её на практике. О флоте см. J. Parshall и A. Tully, Shattered Sword (2007), а также R. H. Spector, At War at Sea (2002); об армии — S. Ienaga, Pacific War (1978). Но многие западные наблюдатели первого успеха сделали то, что люди делают слишком часто: применили к конфликту готовую мысленную модель, фременский мираж, толком не проверив её соответствие действительности.
Точно так же мираж вызвали для объяснения незападных бойцов, совершенно непохожих на императорскую японскую армию: не государственных военных, а повстанцев и партизан. После почти полного столетия, в течение которого мираж служил европейскому и американскому национализму, западные журналисты, политики и стратеги легко могли им воспользоваться. Они прибегали к ближайшей знакомой идее, чтобы объяснить необъяснимое: кажущуюся неспособность западных армий легко побеждать незападных противников. А под рукой эта модель оказалась потому, что в XIX веке её встроили в преподавание истории: настолько важной она была для национализма той эпохи.
У меня немало разногласий с книгой Макса Бута Invisible Armies (2013), но он хорошо показывает почти биполярный переход от представления о современных повстанцах как легко устраняемой военной помехе к образу движений, состоящих из неудержимых сверхлюдей, закалённых условиями своей, часто колониальной, родины. У новой версии миража есть особенности, но она опирается на прежние тропы. Партизан, террористов и повстанцев вообще — между этими терминами есть реальные различия, но троп одинаково применяют ко всем, поэтому разбор оставлю на другой день — заранее считают более преданными религии и нравственным идеалам, чем государственные войска; более терпимыми к потерям; более готовыми к жестокому, но эффективному насилию; более привычными к тяжёлым условиям и скудному питанию; следовательно, лучшими бойцами с большей вероятностью победить. Обратите внимание: я говорю «считают». Почти никто не пытается тщательно проверить эти вопросы. Тот, кто думает, будто западные армии не готовы применять насилие на уровне, скажем, ИГИЛ, явно невнимательно следил за обеими мировыми войнами. Надеюсь, теперь этот набор предположений и интеллектуальных категорий узнаваем: снова фременский мираж, применённый — потому что идея знакома и находится под рукой — к очередной группе незападных бойцов независимо от того, насколько она им соответствует.
Оценка силы повстанцев и террористов подвержена той же проблеме, что и изучение досовременных негосударственных народов: неудавшиеся восстания и террористические движения забывают, помнят только победы. Повстанческие движения, привлекавшие огромное внимание, пока оставались активными, исчезают из новостей, когда безуспешно затухают. Книга Бута полезно исправляет этот взгляд. Из 443 повстанческих движений современности почти две трети однозначно провалились, и лишь около четверти однозначно преуспели. Думаю, даже такая оценка немного благоприятствует повстанцам. В своих подсчётах Бут учитывает лишь современные движения — досовременные восстания и негосударственных участников он обсуждает, но не учитывает. Поэтому выборка в основном приходится на всплеск успешных восстаний в эпоху деколонизации и холодной войны, когда распад европейских колониальных империй и доступная международная поддержка с любой стороны холодной войны создавали идеальные условия для успеха. Обратите внимание, что это означает для главных приведённых выше предположений: будто повстанец преданнее делу, дольше готов вести борьбу, нести потери и терпеть тяготы. Очевидно, что нет: большинство повстанческих движений не переживают государства, против которых воюют.
На иллюстрации: победители большинства повстанческих войн. Скажу честно: если спросить, какую армию я предпочту — закалённых пустыней крутых парней с оружием, которое им удаётся подобрать, или упадочных любителей тостов с авокадо в платьях-бабочках, вооружённых современной промышленной огневой мощью, — я каждый раз схвачусь за гигантскую шляпу-бабочку. Хотя бы потому, что солдат мы умеем готовить намного быстрее, чем строить огромную промышленную инфраструктуру, необходимую для современной войны.
(Стоит сказать: тот факт, что большинство восстаний терпят поражение, по-моему, до сих пор недооценён в обширной литературе о борьбе с повстанцами, хотя со временем она стала намного лучше. Особенно рекомендую E. Simpson, War from the Ground Up (2012); краткое введение — Lee, Waging War (2016), гл. 14. Здесь действует то же когнитивное искажение, из-за которого люди доверяют народной медицине. Фраза «Я принял это и выздоровел» звучит убедительно, пока не вспомнишь: большинство заболевших выздоравливают сами. Нужны большая выборка и тщательный анализ, чтобы понять, лекарство ли помогло или выздоровление произошло независимо от него. Мне кажется, это, например, слабое место весьма влиятельной книги J. Nagl, Learning to Eat Soup with a Knife (2005), сравнивающей классические операции против повстанцев в британской Малайе и американские во Вьетнаме: в обеих историях слишком много смешивающих факторов.)
Выводы
Начиная цикл, мы хотели проверить обоснованность определённой модели истории. В основе она утверждает, что история движется циклами: успешные общества, разбогатев от успеха, неизбежно слабеют из-за этого богатства и успеха и уступают мнимо более «чистым» бедным обществам, которые затем повторяют процесс, не способные остановить или задержать его. Простое предположение скрывает множество сложностей: идеи, будто бедность создаёт лучших бойцов или более нравственно чистых людей, понятие «упадка» и его последствий — почему-то почти всегда выраженных паникой из-за снижения мужественности мужчин общества — и так далее.
Надеюсь, мы показали: все эти предположения входят в единое связное целое, следуют одно из другого и развивают друг друга. Простая версия фременского миража в часто повторяемой цитате Хопфа подразумевает все остальные части. Без них она почти бессмысленна, потому что мираж возник не из внимательного чтения истории, а из последовательного втискивания одного общества за другим в литературный троп, который никогда не описывал ни одно из них хорошо. В конце рассуждения важно это подчеркнуть: люди, привязанные к частям миража, испытывают соблазн спасти тот или иной вывод с тонущего корабля. Но это невозможно. У миража сломан киль, само основание; надстройку нельзя сделать мореходнее, отпилив её от корпуса.
Трещины миража идут до самого верха. Как мы увидели на примере римлян, предположение, будто богатство и упадок разрушают мужественность и военную силу, проваливается. Те самые римляне, жаловавшиеся на упадок и кодифицировавшие отслеживаемый нами мираж, писали не в сумерках цивилизации, а на заре долгой эпохи могущества и эффективности. Их собственное будущее опровергло выдвинутые ими теории. Тем временем наши фремены неизменно не оправдывают славу. Единственная группа настоящих исключений, степные кочевники, действительно достигает непропорционально больших успехов — но по причинам, не связанным с «тяжёлыми временами». Всё объясняет период, когда совершенно определённый способ хозяйства очень хорошо соответствовал совершенно определённому способу войны.
И всё же фременский мираж по-прежнему влияет на многие современные рассуждения, особенно в массовом, а не профессиональном понимании истории. А массовая история важна! С помощью таких мысленных моделей мы принимаем общественные решения, поэтому должны сохранять их точность. Влияние миража видно и в представлениях о непобедимости современных террористов и партизан, и в заявлениях, будто победить их можно, лишь самим уподобившись им и став ещё более «фременскими». Даже поверхностное знакомство с современной теорией борьбы с повстанцами показывает глубокую ошибочность этой идеи — снова см. упомянутую книгу Симпсона War from the Ground Up. Мираж рисует войну, где побеждают безжалостные грубияны, искушённость становится обузой, а глубокая стратегия оставлена тщедушным умникам, не способным выбить дверь. Само собой, жестокость без стратегии редко приносит успех, а современная война требует огромной искушённости для управления постоянно растущей сложностью. Brutal et continu был плохим способом вести войну уже в 1917 году; с тех пор умнее он не стал.
Мираж проявляется и в предположениях о неизбежности и необратимости общественного упадка, когда государство или общество представляют человеком, который стареет предсказуемо и лишь в одном направлении. Я постоянно встречаю людей, считающих, что начавшийся упадок необратим; будто «упадочные» общества нельзя исправить, их могут лишь завоевать извне более эффективные и нравственно чистые фремены. Нельзя не заметить, что такой дискурс господствует во множестве американских рассуждений об упадке. Они исходят из того, что добродетель никогда не вернуть — сперва без доказательств предполагая, что она утрачена, — а остаётся лишь обречённый арьергардный бой с неизбежными силами разложения, упадка и ослабления. Опыт Рима предостерегает от столь упрощённого взгляда: это государство многократно приходило в упадок и возрождалось, а будучи главным культурным образцом упадка на Западе, проявляло мало признаков того, что ему поддалось. Представление об упадке как однонаправленном и необратимом процессе закрывает дверь и историческому пониманию, и действенным ответам на современные проблемы.
Как инструмент понимания истории или нынешнего мира фременский мираж хуже, чем бесполезен.
Я подумал: «Нужно изображение чего-нибудь хуже бесполезного». Солдаты Харконненов сами напросились. Серьёзно, эти ребята выглядят плохо мотивированными, плохо обученными и сражаются именно так, как можно ожидать. Оказывается, принуждение и презрение — плохая замена сплочённости!
Разумеется, это лишь одна часть более широкого культурного дискурса. Некоторые читатели заметили в комментариях, что фременский мираж имеет немало общего с парными мифами о Спарте. Оба восходят к древним литературным тропам, которые в действительности плохо описывали древнюю историю. Оба выражают тревогу из-за упадка определённой мужественности и следующего за ним снижения боеспособности. Это становится забавно, если задуматься, насколько немужественным по некоторым современным меркам выглядел бы средний спартиат: фактически безработный, озабоченный внешностью — особенно длинными волосами — и обычно предпочитавший общество мужчин женщинам. Оказывается, содержание понятия «мужественность» сильно меняется со временем. Оба мифа связывают своего рода бедность или аскетизм одновременно с военным мастерством и нравственной добродетелью — несмотря на явное отсутствие у спартанцев и того и другого. Оба приравнивают неискушённость и даже сознательное невежество к некой «суровой» добродетели, создающей хороших солдат. Наконец, оба ценят эти качества, полностью исключая любые иные достижения, восхваляют безжалостность и отказ от традиционной морали ради мнимой добродетели. Не случайно и спартанский, и фременский миражи возродились в Европе эпохи романтизма.
В совокупности я считаю их двумя частями более широкого образа мысли о мире вообще и военных результатах в частности — того, что называю культом крутого парня. Мы наверняка ещё вернёмся к теме: это многоголовая гидра, у которой мы прижгли лишь две головы. Меня неизменно поражает, как яростно верующие держатся за культ крутого парня и насколько плохо он описывает настоящий военный — да и вообще любой — успех. Это исключительно бесполезный и вредный способ думать о военной силе или успехе государства.
Настоящий урок фременского миража посвящён не упадку, чистоте, «тяжёлым временам» или «сильным людям». Это урок о том, как мы понимаем и не понимаем историю. Людям свойственно мыслить историями, а как история фременский мираж, превращающий всё прошлое в нравоучительную пьесу, где богатство и жадность ведут к поражению, а суровая простота — к победе, чрезвычайно привлекателен. Если потерять осторожность, слишком легко позволить собственной истории с неисследованными корнями и мотивами определять понимание настоящих событий, вместо того чтобы события определяли историю; принять гипотезу за догму и подогнать под неё свидетельства.
Эта склонность — как и сам фременский мираж — ловушка. И знание о том, где находится ловушка, — первый шаг к тому, чтобы её обойти.
Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.