Фременский мираж, часть I: война на заре цивилизации
Сегодняшняя публикация открывает цикл из четырёх частей (II, IIIa, IIIb, интерлюдия, IV) о явлении, которое я назову фременским миражом. Это игра со словосочетанием Le Mirage Spartiate — «спартанский мираж», который мы уже подробно обсуждали. Новым термином я объединяю набор родственных псевдоисторических теорий: они процветают и неувядаемо живучи, хотя при внимательном рассмотрении выдерживают проверку не слишком хорошо.
Вообще-то мы будем говорить не об этих ребятах, но я всё равно продолжу вставлять их фотографии. Кадры из «Дюны» взяты из мини-сериалов «Дюна Фрэнка Герберта» (2000) и «Дети Дюны» (2003), потому что это лучшая «Дюна». Поклонники Дэвида Линча, вызываю вас на бой. Гораздо позднее я счёл нужным добавить: статья вышла до «Дюны» (2021). «Дюна» Дени Вильнёва мне очень понравилась и теперь, на мой взгляд, заслуживает звания лучшей; мини-сериал Sci-Fi опустился до среднего уровня, а фильм Дэвида Линча стал худшей «Дюной». Поклонники Дэвида Линча, продолжайте сражаться со мной.
Знаю, вы будете разочарованы, но это не четырёхчастный разбор культуры фременов — хотя теперь, когда я это произнёс, подробное исследование их реальных прообразов кажется весьма интересным. Однако к концу цикла вы хорошо поймёте, насколько вероятным я считаю завоевание огромной, густонаселённой, индустриальной межзвёздной цивилизации деиндустриализованным населением низкой плотности, вооружённым ножами. Фремены — и в целом цикл «Дюна» — будут обозначать определённый набор постоянно повторяющихся исторических идей и допущений. Это не столько одна идея, сколько целый пакет, часто выраженный настолько расплывчато, что его трудно подвергнуть исторической проверке. Для начала очертим его: что я называю фременским миражом? Его основные положения таковы.
- Во-первых, людей из менее оседлых или «цивилизованных» обществ — прежде их назвали бы «варварами», но для простоты и ясности вслед за тропом из «Дюны» мы будем называть их фременами — тяжёлые условия якобы от природы делают «крепче» или нравственно «чище». К последнему мы вернёмся в третьей части.
- Во-вторых, поэтому люди из менее оседлых обществ якобы становятся лучшими бойцами и в военном отношении превосходят оседлых или более богатых соседей.
- В-третьих, следовательно, бедные и закалённые народы будто бы неизбежно захватывают и подчиняют окружающие богатые и процветающие сообщества.
- В-четвёртых, из трёх предыдущих положений следует, что историю якобы можно представить неизбежным циклом: народы суровых и бедных земель завоёвывают более богатых соседей, сами богатеют и впадают в «упадок», утрачивают боеспособность и в свою очередь становятся добычей завоевателей. Или, как гласит популярный мем:
- «Тяжёлые времена рождают сильных людей. Сильные люди создают хорошие времена. Хорошие времена рождают слабых людей. А слабые люди создают тяжёлые времена». Фраза принадлежит Дж. Майклу Хопфу — романисту и, что, возможно, показательно, не историку. Интересно также, чем всё это время заняты женщины; впрочем, на их месте я тоже радовался бы, что меня в это не втянули.
Обычный вид этого мема. Первую картину я определить не могу; она выглядит совсем современной. Третья — «Римляне времён упадка» Тома Кутюра (1847). Как мы увидим, установить, когда именно должен был происходить римский упадок, непросто, но до падения Рима на этой картине в любом случае не меньше двух столетий. Вторая и четвёртая принадлежат циклу из пяти картин Томаса Коула «Путь империи», который, по сути, воплощает тот же мем — только в 1830-е годы. Дата, как выяснится, не случайна: современная версия идеи глубоко укоренена в романтизме примерно 1800–1850 годов, возникшем как реакция на рационализм Просвещения. Поэтому особенно иронично, что этот безмозглый мем так часто подают как образец ясной логики.
Этот комплекс идей я и называю фременским миражом. Как подсказывает слово «мираж», у такого взгляда на историю есть огромные зияющие дыры. Я выбрал фременов ещё и потому, что вымышленный народ свободен от беспорядочной сложности настоящих обществ. Фрэнк Герберт явно задумал их как очищенную форму тропа: самый суровый народ, порождённый самыми суровыми условиями. Их изображают даже более крайним примером, чем других носителей того же тропа — имперских сардаукаров, тоже воплощающих идею «суровых людей из сурового места». Герберт разыгрывает в книгах и циклическую картину истории: постепенно размягчающиеся сардаукары не способны противостоять закалённым фременам, а те, несмотря на почти полное отсутствие современной военной и промышленной инфраструктуры и, казалось бы, катастрофическую нехватку людей, расходятся по вселенной и побеждают все встреченные «цивилизованные» армии. Параллельно возникает страх, что более пригодный для жизни Арракис сделает и их «мягкими», а значит, слабыми.
Противопоставление «цивилизованных», «мягких» людей и «нецивилизованных», «суровых» фременов часто применяется, как мы увидим, весьма грубо. Один и тот же народ — скажем, греки — в один момент оказывается суровыми фременами в борьбе с Персией, а в другой — «мягким» народом в войнах против Рима или Македонии. Но предполагаемые достоинства «суровых людей» можно описать в общем виде. Они должны быть самодостаточными и неспециализированными — часто подразумевается, что все мужчины общества являются воинами, — тогда как другие общества специализированы и чрезмерно сложны, то есть значительная часть их населения демилитаризована. Фремены должны быть неучёными, а их противники — грамотными и интеллектуально упадочными. Фременское общество должно быть бедным ресурсами и инфраструктурой, его враги — богатыми и процветающими.
Противоположность фременству почти неизменно называют «упадком». Это обратная сторона упрощённого взгляда на историю: суровые условия не только порождают лучших людей, но и «мягкая» жизнь сложных обществ, богатство и книжные черви — то есть грамотность — якобы делают людей нравственно хуже, а потому и сражаются они хуже. Ведь всем известно, что нравственная чистота помогает побеждать в бою, верно? Мой несуществующий редактор просит уточнить: это сарказм, и совершенно очевидно, что нравственная добродетель далеко не всегда ведёт к успеху на поле боя.
На иллюстрации: немного упадка. Я знаю, что принадлежу к меньшинству, но обожаю «Дюну Фрэнка Герберта» (2000) и её любовь к нелепым шляпам. Не один обзор или ретроспектива объявляли их смешными, и это лишь доказывает, что ни один из авторов не изучал придворный костюм любой эпохи и не видел безумных головных уборов некоторых элитных войск — например, янычар.
Следовательно, фременство всегда относительно: фремены менее сложны, специализированы, богаты, обустроены, густонаселённы и грамотны, чем современные им соседи. Современных горных повстанцев часто изображают через фременский мираж, хотя по сравнению, например, с римлянами — явно нефременскими, кроме тех случаев, когда, как мы увидим, это вдруг не так, — они обладают технологиями и живут в обществе такой сложности, какую римляне едва ли могли вообразить.
Относительность «фременства» — одна из причин, по которым я предпочитаю слово «фремены» традиционным и более распространённым понятиям: «нецивилизованные народы», «варвары» или «дикари». Так я, конечно, обхожу оскорбительную составляющую этих слов, но важнее другое: получаю термин для описания мифа, не создавая термина, который якобы описывает реальность. Можно сказать, что общество воспринимают как фременское, не клеймя его «варварским» или «диким»: интеллектуальная польза от этих слов сравнима с пользой дождевика в пустыне. Скоро станет ясно, что популярные представления о том, кто считается фременом — или, наоборот, «упадочным», — настолько нелепо изменчивы, что почти лишены смысла. Постоянных признаков очень мало, а некоторые общества мечутся между категориями так быстро, что у меня кружится голова.
Важно понять: объединяя общества под названием «фремены», я говорю прежде всего о современном восприятии, а не об их действительном устройстве. Некоторые классические «фременские» общества были не только земледельческими и оседлыми, но иногда даже урбанизированными — то есть «цивилизованными» в самом узком, восходящем к латинскому корню смысле: живущими в городах.
Повторю ещё раз, чтобы услышали все: называя культуру «фременской», я не считаю её варварской или нецивилизованной, а лишь отмечаю современное восприятие этой культуры и её место в таком взгляде на историю.
Стилгар изо всех сил изображает Eiffel 65. Он синий — да-ба-ди, да-ба-дай…
В следующие четыре недели мы критически рассмотрим эту теорию истории, её проблемы и происхождение. Сегодня, в оставшейся части статьи, мы в широкой исторической перспективе рассмотрим отношения богатых земледельческих и бедных неземледельческих обществ в доисторическое и самое раннее историческое время. На следующей неделе подробно разберём один пример из домодерной эпохи. Поскольку это мой блог, под звуки труб им станет Рим: он воевал со множеством более бедных и менее оседлых народов и часто служит примером военной неудачи богатого, «цивилизованного» и «упадочного» общества. Доисторическое время и классическая древность выбраны потому, что в эти эпохи наши фремены должны проявить себя лучше всего: технологический и промышленный разрыв с богатыми «цивилизованными» противниками тогда был минимален, а порой почти отсутствовал.
На третьей неделе мы обратимся к происхождению и интеллектуальной истории идеи. Откуда она взялась? Действительно ли речь когда-либо шла о «варварах»? Почему этот набор взглядов внезапно вернулся в обиход? Наконец, на четвёртой неделе рассмотрим кажущиеся исключения: конных кочевников, современных повстанцев и партизан. Это одни из наиболее эффективных негосударственных сил в истории, и если уж кто-то способен оправдать славу фременов, то именно они. Так мы заглянем в эпохи после появления пороха и даже после промышленной революции и увидим, изменили ли эти грандиозные перемены в военном деле соотношение сил.
Сразу отмечу: такое построение разговора требует ради аргумента принять одно из скрытых допущений фременского миража — будто главная ценность общества заключается в способности производить и направлять вовне насилие. Иными словами, главной целью общества и основным мерилом его достоинств считается военная эффективность. Во фременском мираже нет места красноречивой литературе, прекрасному искусству, искусной архитектуре, остроумным научным открытиям, высокому качеству жизни и множеству других составляющих богатства человеческого опыта. Ради аргумента я с самого начала соглашусь, что ценность общества можно оценивать через насилие. Читателям моего цикла о Спарте совершенно очевидно, что на самом деле я так не считаю: общество, которое умеет только хорошо сражаться, хорошим не является. Но, чтобы бесконечно не спорить об исходных посылках, в этом цикле мы будем оценивать общества исключительно по их военным возможностям.
Будем биться с фременами на выбранной ими земле. По причинам, которые скоро станут очевидными, я всё же уверен, что наше более сложное устройство возьмёт верх.
Война на заре земледелия (около 9000–5000 годов до н. э.)
Начнём буквально с начала и спросим, какие преимущества и недостатки принесло создание или принятие «цивилизации» — на столь раннем этапе под ней подразумеваются земледелие и сопутствующие ему письменность, урбанизм, более сложное и стратифицированное общество. Я буду говорить обобщённо. Если нужны подробности, источники моих сведений и представление о доказательствах — их много, но немалая часть остаётся спорной, — начать можно с A. Gat, War in Human Civilization (2006), с. 146–189, и L. Keeley, War Before Civilization (1996). Вторая глава J. Guilaine и J. Zammit, The Origins of War (2001), тоже обсуждает эти вопросы и приводит значительную часть основных свидетельств. Довольно краткое обобщение вопроса см. в Lee, Waging War (2016), с. 30–35.
Прежде всего, новшество возникло не в одном месте, а независимо в нескольких регионах и в разное время: среди прочих, в Месопотамии, Индии, Китае, Мезоамерике, Андах Южной Америки и африканском Сахеле. В каждом случае земледелие и поддерживавшие его общественные структуры распространялись из первоначальной области на гораздо большую территорию. Везде это происходило задолго до письменной истории, поэтому общие очертания процесса приходится восстанавливать по археологическим и антропологическим данным, а не исследовать непосредственно историческими методами. Тем не менее возникновение земледелия положило начало разделению между нашими «фременами» — народами, продолжавшими жить охотой и собирательством, — и новыми земледельцами. Ведь появление более сложных обществ неизбежно сделало тех, кто в них не входил, сравнительно менее сложными.
Различие не было столь резким, как его порой представляют. Многие охотники-собиратели не являлись настоящими кочевниками: большинство либо полукочевало, достаточно предсказуемо перемещаясь внутри установленной «территории», либо даже перешло к оседлости ради особенно богатого ресурсами места. Вероятно, именно из последней группы вышли первые земледельцы. Кроме того — и эта тема будет повторяться на протяжении всего цикла, — земледелие и оседлость позволили впервые накопить в человеческих обществах значительные богатства, но средний земледелец не обязательно сразу стал жить лучше среднего охотника-собирателя. Некоторые данные говорят об обратном: рацион среднего крестьянина был несколько хуже рациона среднего охотника-собирателя. Мы ещё к этому вернёмся.
Так мы получаем первый предмет исследования — распространение земледелия. Главный вопрос: как оно распространялось? Согласно фременскому миражу, неземледельческие соседи должны были часто захватывать и подчинять земледельческие общества, ведь они сохраняли все навыки и предполагаемую «закалку» охотничье-собирательского образа жизни. Если земледелие всё же расширялось, то через заимствование: соседние охотники-собиратели «размягчались», принимая земледелие. Ведь фремены должны были превосходить ранних земледельцев в бою, а богатство и стратификация делали последних слабее и «упадочнее».
Но мы видим совсем другое. Во-первых, земледелие зарождается не в самых бедных, а в уже богатых ресурсами областях, поддерживавших высокую плотность населения и, вероятно, более сложное общество. Среди доземледельческих охотников-собирателей его создали те, кого мы назвали бы наименее фременскими. Здесь уже заметна проблема, потому что — сформулирую общее правило — никто не выбирает бедную ресурсами область, если доступны другие варианты. Если эти люди контролировали богатые места, значит, они отбили все попытки соседей отнять их. А попытки почти наверняка предпринимались. Я не хочу углубляться в спор о происхождении войны, но считаю её постоянной чертой человечества, вероятно существовавшей ещё до появления анатомически современного человека.
Карта с Wikimedia Commons показывает распространение земледелия из нескольких центров. По имеющимся данным, в подавляющем большинстве случаев это одновременно карта расселения земледельцев, которые по мере продвижения вытесняли неземледельцев насилием и военной силой.
Дальнейшие свидетельства показывают: обычно распространялось не земледелие, а земледельцы. В общем контексте это неудивительно. Размер группы и сложность общества были главным преимуществом человечества задолго до земледелия. Есть веские основания полагать, что именно более крупные группы, возможные благодаря более высокому интеллекту, позволили анатомически современным людям превзойти неандертальцев и вытеснить их в области со всё более скудными ресурсами. По иронии, неандертальцы были фременами в большей степени, чем сами фремены: сильнее и выносливее анатомически современных людей, но это не помогло — численность перевесила силу и крепость.
Вероятно, ранние земледельцы делали то же самое: более высокая плотность населения и связанные с нею военные преимущества помогали им вытеснять менее густонаселённых неземледельцев. Некоторые охотники-собиратели всё же удержались, сами приняв земледелие и достигнув плотности населения, достаточной для сопротивления пришельцам. Но это были не жители самых суровых, окраинных и «тяжёлых» мест, а охотники-собиратели из самых мягких и удобных областей, где высокая плотность населения позволяла сдерживать земледельцев. Например, пришедшие с Ближнего Востока земледельцы, по-видимому, заняли большую часть Европы. Однако на богатых ресурсами европейских побережьях Испании и Балтики более густонаселённые и процветающие сложные мезолитические общества охотников-собирателей продержались достаточно долго, чтобы самим принять земледелие.
В других местах охотников-собирателей вытеснили на менее пригодные земли — например, в засушливые районы, холмы и горы. Разумно предположить, что процесс сопровождался насилием: если бы вы решили согнать меня с хорошей богатой земли, полной вкусной дичи, я по меньшей мере попытался бы остановить вас, вероятно весьма яростно.
Примерно тогда же появился другой образ жизни — скотоводство. В отличие от охотников-собирателей и земледельцев, эти люди главным образом разводили животных, обычно на слишком бедных для полноценного земледелия землях — немного чересчур засушливых или гористых. Мы подробнее поговорим о них во второй и четвёртой частях. Пока же проследим за земледельцами ещё немного.
Возникновение государств (4000–1500 годы до н. э.)
В предыдущем разделе мы увидели, что земледельцы с их более богатым и сложным обществом в основном распространялись, превосходя группы охотников-собирателей в конкуренции и, вероятно, насильственно изгоняя их. Перенесёмся на несколько тысячелетий вперёд и добавим ещё один уровень социальной сложности — государство. Если фременский тезис верен, государственные общества — крупные, сложные, богатые, специализированные и стратифицированные — должны быть в военном отношении слабее негосударственных народов, а потому распространяться с большим трудом.
Небольшая библиографическая ремарка: подробнее об образовании государств см. Gat (2006), с. 231–322; хорошее краткое изложение основ есть у Lee (2016), с. 35–45.
Но сначала нужно определить, что мы понимаем под государством. Сегодня эта система социальной организации настолько распространена, что мы слишком часто считаем её единственной или главной, хотя государство существует лишь ничтожную долю времени пребывания нашего вида на планете. Современное политологическое определение — для любопытствующих, это определение Макса Вебера — обычно звучит так: государство есть политическое образование, осуществляющее монополию на легитимное применение насилия на определённой территории. Другое определение, более полезное для самых ранних этапов государствообразования, описывает государство — в формулировке Уэйна Ли, пересказывающего общепринятое определение в Waging War, с. 36, — как «общество с выраженной социальной стратификацией и централизованным, внутренне специализированным правительством, способным распространять бюрократический контроль на иерархию поселений», обычно состоящую как минимум из трёх уровней: центра, региональных центров и подчинённых им сообществ.
Как и земледелие, идея государства возникла независимо в нескольких местах — о точном их числе спорят — и в разное время. Первые государства, точнее первые государственные системы, появившиеся без связи с уже существующим государством, называют первичными государствами (pristine states). Особенно поразительно, что они возникли в Египте, Месопотамии, Андах, Мезоамерике, северном Китае и других богатых ресурсами зонах, где прежде зародилось земледелие. Повсюду государства впервые складывались в районах наиболее интенсивного сельского хозяйства и самой высокой плотности населения. Государства рождались не в суровых и тяжёлых землях, а в самых богатых и мягких. Тем, кто бывал в Месопотамии и удивляется, почему теперь она не выглядит такой богатой и мягкой, стоит поискать слово «засоление».
Карта мест возникновения первичных государств. Все отмеченные центры в целом признаны, хотя встречаются предположения о других; насколько мне известно, Гавайи — единственный пример вне закрашенных областей. Обратите внимание, насколько они совпадают с богатыми ресурсами и густонаселёнными зонами, где прежде возникло земледелие, хотя в большинстве регионов государство появилось на много тысяч лет позже: например, земледелие в Месопотамии около 9000 года до н. э., государства — около 4000-го; земледелие в Китае около 7000 года до н. э., государства — около 2000-го. К тому времени земледелие уже распространилось очень широко.
Возникновение государства — это процесс, в ходе которого одно земледельческое сообщество, к этому времени ранний город, подчиняет соседние земледельческие сообщества. Точнее, это делает военная верхушка: специализация ролей, ставшая возможной благодаря земледелию, уже создала военную и религиозную аристократию. Города подчиняют деревни вокруг себя, а затем и меньшие города — «региональные центры» из нашего определения, уже подчинившие собственные деревни.
Военная конкуренция между сообществами дала толчок, а ресурсы подчинённых сообществ — топливо для новых систем власти, военных и гражданских. Самые успешные в войне сообщества выстраивали иерархии над равными, часто облагали побеждённых данью или обращали в рабство. Одновременно наиболее успешные профессиональные воины и их последователи возвышались над сообществом, создавая военную аристократию вокруг семьи удачливого вождя. Так возникла царская власть. Поэтому раннее государствообразование почти повсюду принимало форму не просто монархии, а узнаваемой её разновидности — царства.
Одновременно формализовались виды государственного контроля. Дары протогосударю превращались в налоги и дань, главным образом направлявшиеся на военные расходы. Племенное ополчение переходило под более полный контроль правителя и становилось обязательным набором во главе с его дружинниками, которые всё чаще образовывали наследственную военно-гражданскую административную элиту. Самые успешные ранние государства превращались в небольшие империи: периферия платила дань, обеспечивая и финансируя военную деятельность господствующего центрального сообщества и его военного вождя — теперь уже царя. Возникал «военно-даннический комплекс».
На иллюстрации: образование государства. Палетка Нармера показывает первого царя объединённого Египта, которого традиционно отождествляют с Нармером, покоряющего Нижний Египет. На одной стороне царская фигура в короне Верхнего Египта заносит булаву над пленником и стоит над телами поверженных врагов. На другой, в верхнем регистре, царь в короне Нижнего Египта, по-видимому, принимает смотр войска и осматривает обезглавленные тела противников. Как любезно со стороны египтян оставить столь выразительную изобразительную документацию насильственного объединения страны.
Итак, напряжённая военная конкуренция земледельческих сообществ усиливала социальную стратификацию, специализацию и сложность, порождала сложные иерархии специалистов — большинство из которых оставались специализированными земледельцами — и институциональные формы власти, а также позволила правящему классу впервые накапливать огромные богатства. Государство — наименее фременская вещь из возможных, а государствообразование есть движение прочь от фременства. Фремены равноправны — государство стратифицировано; их общество просто — государство всё сложнее; все фремены — суровые универсальные воины, тогда как государство специализировано и включает множество демилитаризованных земледельцев; фремены бедны, а правители новых государств стали первыми сверхбогачами. Это были наименее фременские люди своего времени. Важно не забывать об этом: легко утратить представление о том, как в любую эпоху выглядело «богатое» или «бедное» общество. Именно при государствообразовании богатство начинает выставляться напоказ в виде престижных товаров — золота, драгоценностей, пряностей, дорогих тканей — и мегалитических храмов и дворцов.
Процесс намного сложнее — однажды мы отдельно поговорим о государствообразовании, — но я очертил основы, чтобы показать, насколько военная сила для него центральна. Государство создаёт множество совершенно нефременских вещей: сложное общество, растущую специализацию, бюрократию, которая ведёт к грамотности, а затем к крайне нефременской литературе, и накопление огромных богатств. Но делает оно это ради военной мощи. И это работает: государство было и остаётся лучшим из когда-либо созданных принципов организации и направления насилия. За считанными исключениями, которые мы обсудим в последней части, доступная государству сила подавляюще превосходит возможности других форм общественной организации.
Отсюда следует и ответ на вопрос, как распространялось государство. Земледелие распространялось вместе с земледельцами, а государство — как идея, перепрыгивая через культурные и языковые границы. В конце концов мы пришли к миру, где все населённые земли можно представить разделёнными сетью государств, хотя аккуратные красивые линии на картах скрывают немало негосударственных народов и территорий.
Однажды возникнув, этот набор институтов и общественных структур оказался настолько лучше способен мобилизовать ресурсы земледельческого общества для создания военной силы, чем предшествовавшие ему племенные системы, что племена на пути расширяющихся государств либо подчинялись — и усваивали государственные институты, так сказать, снизу, — либо сами создавали такие институты ради соперничества. Мы подробнее рассмотрим этот процесс на примере Галлии и Германии на следующей неделе. Вспомните также 1 Царств 8–13, где израильтяне требуют царя, «как у прочих народов», чтобы успешно воевать.
На иллюстрации: образование государства. «Ливийская палетка» — египетское произведение примерно 3200–3000 годов до н. э., которое толкуют как изображение осады и захвата нескольких укреплённых городов: каждое животное представляет войско, «взламывающее» стены. Палетка относится к эпохе династической консолидации Египта и современна палетке Нармера.
Итак, государство как система человеческой организации возникло из прямой конкуренции самых богатых, густонаселённых и сложных земледельческих обществ. Они создавали всё более сложные формы, расширяли специализацию и иерархию, настолько эффективно увеличивая способность проецировать военную силу, что соседи были вынуждены так или иначе принять новшество — затем их соседи и так далее, с оговорками ниже.
Куда боятся ступать государства
Разумеется, распространение земледелия и государств имело исключения, и их стоит отметить.
Земледелие жёстко ограничено географией: земля должна быть пахотной — не слишком каменистой, кислой или песчаной, — получать достаточно воды и, как правило, не лежать в горах. Это не железные законы. Непахотную почву можно разрыхлить и обработать, воду подвести орошением, а горные склоны иногда превратить в террасы. Но всё это трудоёмкие способы возделывать непригодную землю, быстро приносящие всё меньшую отдачу. Огромные территории просто плохо подходят для сельского хозяйства. Заметим, что хорошая пашня обладает теми же качествами, которые ценят охотники-собиратели и скотоводы, поэтому борьба за неё будет ожесточённой.
Значительная часть доступной поверхности Земли состоит из сравнительно непригодных для земледелия пустынь, гор и слишком сухих травянистых равнин. Эти места не пустовали. Почти одновременно с земледелием здесь появился другой способ добывать пропитание — скотоводство. Стада могут кормиться травой на землях, плодородия которых совершенно недостаточно для посевов.
На иллюстрации: непригодное для земледелия место — вид Монгольской степи с Google. Не вся степь настолько суха, но практически вся слишком суха для земледелия.
Я не буду разбирать все варианты скотоводства — от почти оседлого животноводства через отгонное до настоящего кочевничества; это тема для другого раза. Важно само существование непахотных земель, куда государство проникает с трудом, а иногда не может проникнуть вовсе. Как организационная система оно основано на земледельческих сообществах: густонаселённых, оседлых и высокоспециализированных. Скотоводческие общества обычно малочисленны, подвижны и слабо специализированы. Расширяющееся государство могло просто превратить племенных земледельцев в новых подданных, используя, по выражению Ландерса в The Field and the Forge (2005), созданное ими демографическое пространство: доступный сельскохозяйственный избыток, поселковые центры для управления, транспортную инфраструктуру и самих оседлых крестьян. Скотоводы плохо вписываются в государство. Они не сидят на одном месте, где их удобно облагать налогами и эксплуатировать; у них нет простого административного центра; а трудный ландшафт частично защищает их от государственного контроля, поэтому они склонны к строптивости.
Казалось бы, вот они, настоящие фремены: сообщество с низкой плотностью населения, способное противостоять наступлению сложного и развитого государства. В этом отчасти есть истина, но обычно государство удерживают вдали не люди и не их воинское мастерство, а сама земля. И защита, которую она даёт, бывает разной.
Во многих регионах скотоводы оказывались фактически окружены государством со всех сторон и потому укрощены им. Так случилось, например, с горными народами Италии: они яростно сопротивлялись расширению Римской республики, но в конце концов не смогли его остановить. Там, где скотоводческая зона была мала и плохо защищала от крупных армий сложных государств, обычно происходило именно это.
Однако на окраинах Сахары, в Аравийской пустыне и, главное, в Евразийской степи непахотная зона тянется бесконечно, образуя огромный пояс, куда земледельцы, а следовательно и государство, проникнуть не могли. Позднее мы увидим, что дело не всегда заключалось в превосходстве жителей этих зон в прямом бою, хотя порой оно существовало. Обычно они были слабее в военном отношении, но государство не могло развить успех и закрепить власть, потому что его земледельческие армии не умели действовать в этой местности. Кеннет Чейз называет её «засушливой зоной» в противоположность огромному поясу земледельческих земель от Китая через Индию и Месопотамию до Средиземноморья — ойкумена, от греческого «обитаемый мир».
Карта «засушливой зоны» Кеннета Чейза — прямоугольник на карте: связная область степей, саванн и пустынь, где осадков недостаточно для земледелия вне речных долин Тигра, Евфрата, Нила, Инда и других рек. Поэтому здесь в основном господствовали конные кочевники, особенно в верхней части прямоугольника — Евразийской степи. Карта из K. Chase, Firearms: A Global History to 1700 (2008).
Позднее в цикле мы подробнее поговорим о самых успешных обитателях засушливой зоны. Пока отметим: как следует из названия, это была по большей части бедная ресурсами часть мира, окраинная земля. Если можно было жить где-то ещё, вы так и поступали. С появлением скотоводства возникают наши типичные фремены, но они совсем не похожи на обещанных завоевателей мира. Напротив, это проигравшие от распространения земледелия и государства — народы, оттеснённые в худшие земли, вынужденные с трудом добывать там пропитание и защищённые не выдающимися военными навыками, а самой непригодностью мест обитания. И помните: почти никто не выбирает бедную ресурсами область, если доступны другие варианты.
Более подробная карта огромного пространства Евразийской степи. Обратите внимание: вдоль значительной части южной границы к ней примыкает настоящая пустыня. Для армий земледельческих государств этот ландшафт был сплошной стеной из-за логистических трудностей ведения там операций.
Прежде чем завершить статью, сделаем необходимые оговорки. Описанное наступление земледелия и государства не означает, что земледельцы и государства побеждали всегда: лишь то, что в пригодных для земледелия областях они побеждали обычно. Оседлые государства порой действительно свергались переселяющимися скотоводами — например, амореи пришли в Месопотамию около 2000 года до н. э. — или степными кочевниками. Мы увидим, что обитатели непригодных для земледелия земель, куда государство не могло последовать за ними, словно получали неограниченное число попыток: могли отступить на родину, перегруппироваться и позднее попробовать снова.
Но в основе фременского миража лежит утверждение, будто фремены в общем смысле сильнее в военном отношении. Прибегнем к спортивному сравнению: мы не назовём команду лучшей, если она проиграла 98 матчей, а выиграла лишь последние два. Важны и соотношение побед и поражений, и последствия этих результатов. Именно поэтому наступление государства и земледелия так поучительно: один процесс повторялся в самых разных областях на протяжении огромных промежутков времени, вероятно, в сотнях и тысячах малых войн. И свидетельства совершенно ясно показывают: на заре цивилизации чаще всего побеждали как раз наименее фременские общества.
В следующий раз мы посмотрим, как одно из богатейших, сложнейших и наиболее развитых государств своей эпохи — разумеется, Рим — воевало с множеством менее богатых и часто менее сложных соседей. Всегда ли «варвары», наши фремены, побеждали? Побеждали ли обычно? Или побеждали почти никогда?
Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.