Фременский мираж, часть II: вода, пролитая на песок
Это вторая часть нашего цикла из четырёх публикаций (I, IIIa, IIIb, интерлюдия, IV) о том, что я назвал «фременским миражом» — по имени вымышленного народа из научно-фантастического романа «Дюна». Если вы только присоединились, в первой публикации мы подробно определили основные положения этого миража. Исследуемый нами фременский мираж — предположение, будто более бедные, менее оседлые и менее специализированные народы, «фремены», обычно гораздо эффективнее в военном отношении или «нравственно чище», чем соперничающие с ними богатые, оседлые, сложные или «упадочные» общества. Мы также проследили соотношение военной силы ранних государств — самых специализированных, сложных и богатых обществ своего времени — и наших «фременов»: менее оседлых, специализированных, сложных или богатых обществ.
Мы обнаружили, что на каждом раннем этапе распространения двух новшеств именно более сложные общества — наименее фременские из «фременов» — могли применять новые способы хозяйства и организации, чтобы превзойти соседей в военном отношении. Социальная сложность не делала народ упадочным и слабым: она стала тем решающим преимуществом, которое позволило сперва земледельцам, а затем состоящим из них государствам занять самые богатые ресурсами земли, подчиняя или вытесняя менее сложные общества либо вынуждая их достичь сравнимого уровня сложности. Наши фремены вовсе не были сверхлюдьми-завоевателями: первые десять тысяч лет после возникновения земледелия их последовательно били более оседлые соседи.
Здесь я хочу особо подчеркнуть то, что на прошлой неделе прозвучало недостаточно ясно: у миража две стороны. Есть фременство — на следующей неделе мы рассмотрим все его исторические понимания, — но есть и упадок. В устройстве этой идеи упадок противоположен фременству. Одну из причин, по которым фременство так трудно определить, мы скоро увидим яснее: этот троп вообще не о фременстве — он об упадке. Я подчёркиваю это сейчас, потому что сегодняшняя часть о римском опыте посвящена несостоятельности понятия «упадок» не меньше, а возможно и больше, чем изъянам фременства.
«Римляне времён упадка» Тома Кутюра (около 1847 года) — визуальное воплощение идеи римского упадка. Пожалуй, это и так понятно, но практически ничто на картине не связано с реальным Римом. К ней и выраженному в ней образу мысли мы вернёмся в следующий раз.
Поскольку этот взгляд на историю якобы описывает процессы, которые естественным образом требуют времени — общество медленно становится упадочным и слабеет, — по ходу рассказа я буду отмечать, когда тот или иной автор писал о римском упадке. Мы слишком часто спрессовываем очень долгую историю Рима и не замечаем огромных временных промежутков между жалобами на «упадок» и сопутствующую слабость и реальными военными неудачами.
Сегодня мы разберём один пример — Рим. Я выбрал его отчасти потому, что это моя специальность и я действительно могу провести скоростной обзор восьмисот лет (о да, именно этим мы займёмся) войн государства с негосударственными обществами. Но это ещё и удачный пример: представление о том, будто римский «упадок» был сокрушён более сильными — и нравственно более чистыми — «варварами», невероятно живуче. Практически ни один современный учёный этого взгляда не придерживается, но благодаря его присутствию в исследованиях с самого конца XVIII до начала XX века — особенно у Эдуарда Гиббона — он железной хваткой держит популярный образ Рима. Его можно встретить повсюду: от колонок Vox (что-то подсказывает мне, что пронумерованный список «упадочных» императоров был не тем посланием, которое Клиффорд Андо пытался донести в интервью) до сериалов HBO «Рим», нового «Спартака» и фильмов вроде «Гладиатора». На нём строится значительная часть «римского» юмора в «Житии Брайана по Монти Пайтону».
Как преподаватель добавлю: в представлениях моих студентов это всплывает постоянно — часто вместе с весьма туманным пониманием того, когда Рим вообще пал. Мне встречались студенты, искренне удивлённые, что Юлий Цезарь хронологически даже близко не стоял к падению Рима. Беглого взгляда на обсуждения в AskHistorians, ещё одно обсуждение там же, r/history и ещё одно достаточно, чтобы понять: эту историю внушали не только моим студентам. Если связь «нравственного разложения» с фременским миражом вам пока не совершенно ясна, не тревожьтесь: на следующей неделе мы сосредоточимся именно на ней.
Итак, мы рассмотрим успехи Рима против «фременских» негосударственных противников за восемьсот лет, с 390 года до н. э. по 476 год н. э. Я намеренно выбрал, пожалуй, самые выгодные для фременов временные рамки: по сути, от одного разграбления Рима в 390 году до других — в 410-м и 455-м. После разделения мы сосредоточимся преимущественно на Западной империи, поскольку и это наиболее выгодный случай для негосударственных народов. На Востоке римляне и Сасаниды пару столетий воевали руками негосударственных арабских вспомогательных войск в своей бесконечной межгосударственной войне, что едва ли свидетельствует о могуществе фременов.
Нас интересуют две стороны миража, описанного в прошлый раз. В популярном представлении об истории победителей помнят, а проигравших забывают, поэтому придётся всмотреться внимательнее и ответить на первый вопрос: какова действительная доля побед наших фременов? Обладают ли они общим военным преимуществом или хотя бы превосходят противников по качеству отдельных бойцов — как предполагает часть миража о сильных людях, рождённых тяжёлыми временами? Второй вопрос касается «упадка»: подчиняется ли снижение римских военных возможностей какой-либо закономерности, связанной с богатством, упадком или предсказуемой постепенной утратой добродетели — как предполагает часть миража о мягких людях, рождённых хорошими временами?
Но начнём с более подробного знакомства с теми разновидностями фременов, с которыми будем иметь дело.
Знакомьтесь: фремены
Как вы заметили, по мере распространения земледелия и государства в нашей модели появились две разные группы, которые можно назвать фременами.
Во-первых, негосударственные земледельческие общества — в действительности они часто совмещали земледелие со скотоводством, — например жители доримской Галлии или Британии. В основном эти люди жили в городках и деревнях; в их общества входили и скотоводы, как и в римской Италии. Однако уровень социальной сложности, иерархии и специализации был не столь высок, как в современном им Риме, на Ближнем Востоке, в Индии или Китае. Плотность населения и уровень урбанизации обычно тоже были заметно ниже. Римлянин назвал бы их «нецивилизованными» и «варварскими», но во многих отношениях у негосударственных земледельцев было больше общего с римлянами, чем у любой из этих групп — с настоящими кочевниками или охотниками-собирателями.
Более того, в таких обществах почти всегда уже видны зачатки государственных структур и сопутствующих культурных явлений: интерес к письменности, усиление централизованного контроля и иерархии, мелкие цари, ранние городские центры — например галльские оппиды, укреплённые поселения на холмах. Источники и современное воображение часто представляют этих людей вполне фременскими. Собственно, настоящие фремены относятся именно к категории «оседлых негосударственных народов»: сиетч — по сути маленький город, напоминающий галльский оппид. Но жизнь простых людей в таких местах нередко мало отличалась от жизни их соседей побогаче. И всё же, как мы увидим на следующей неделе, именно эти народы часто задавали канон фременского миража, поэтому мы включаем их в рассмотрение.
Во-вторых, полностью скотоводческие негосударственные общества. Обычно они населяли обширные засушливые области — степи, саванны и пустыни — и их хозяйство нередко было фактически целиком пастушеским. Ко времени Римской республики жители Евразии уже создали образ жизни, сосредоточенный вокруг лошади, и придерживались его веками. Они продолжали пасти овец, коз и прочий скот, но именно лошадь составляла основу жизни: обеспечивала мобильность и занимала центральное место в ведении войны. В самом прямом смысле это наши настоящие фремены.
Из-за подвижности и слабой специализации в их обществах обычно отсутствовало то, что требует специализации и оседлости: письменность, обработка металлов, архитектура и так далее. Эти люди вовсе не глупы — полезный совет историка: люди прошлого были другими, но не глупыми, кроме спартанцев, которые были и теми и другими. Недостающие вещи они старались получать из оседлой зоны торговлей или набегами, но обычно не производили их сами. Зато в таких обществах — конечно, с исключениями — каждый взрослый мужчина был одновременно пастухом и воином. Это позволяло выставлять большие силы, а в сочетании с конно-кочевым образом жизни создавало особенно сильный тип воина, о котором мы поговорим через пару недель.
Очевидно, что это две очень разные группы, объединённые одним названием. В том и смысл! Один из глубоких изъянов популярной картины истории состоит в том, что право считаться фременами — или «варварами» — свободно переходит между этими категориями, а порой распространяется даже на якобы менее развитые государственные общества. Аргумент становится неопровержимым по определению: фременство означает победу в боях, следовательно, фремены лучше всех сражаются. Это плохое историческое рассуждение. Важно точно установить, что делает фременов, собственно, фременами. Отчасти поэтому я и придумал общий термин — менее предвзятый, чем «варвары» или «нецивилизованные», и менее нравственно нагруженный, чем эвномия и асабийя, к которым мы обратимся в следующий раз. Ни одна реальная классификация по общественному устройству, технологии или способу хозяйства всех этих людей не охватит. Уже это должно намекать на интеллектуальную несостоятельность подобных аналитических категорий.
И всё же разделение на две категории удобно: обе мы испытаем в столкновении с огромной земледельческой оседлой империей, занимавшей одни из лучших земель Афроевразии, — империей, само имя которой стало синонимом упадка.
Знакомьтесь: римляне
Начать придётся с, возможно, менее увлекательной основы — периодизации. Римское государство просуществовало очень долго. Даже эпоха заморской империи Рима длилась как минимум с 264 года до н. э. до 476 года н. э., почти 750 лет, — и это без Восточной Римской империи, пережившей её ещё на тысячу лет. За эти примерно 750 лет Рим сменил не менее четырёх военных систем — манипулярную, позднереспубликанскую когортную, полностью профессиональную имперскую когортную и позднеимперскую — и как минимум четыре формы правления: Средняя республика, диктаторы гражданских войн, Ранняя империя и строй после Диоклетиана. И это даже не затрагивает аргументы превосходной книги Харриет Флауэр Roman Republics.
Популярная история неприятно склонна спрессовывать всё это в единый «Рим», который однажды возвысился и однажды пал. В действительности Рим возвысился, провалился в гражданскую войну, возвысился ещё сильнее, пережил кризис, стабилизировался, раздробился, а затем пал в одних местах, сохранив устойчивость в других. Например, жалобы Саллюстия на римский упадок относятся к I веку до н. э. — почти за пять столетий до «падения» — и их часто цитируют как объяснение будущей гибели Рима, хотя в то время Рим даже не закончил расширяться. Здесь не место для полной периодизации, поэтому разделим историю на четыре широких этапа военной экспансии.
- Расширение Рима в Италии (509–265 годы до н. э.): Римская республика закрепила власть над Апеннинским полуостровом.
- Стремительная заморская экспансия (265 год до н. э. — 14 год н. э.): Республика, а вместе с ней и Август, первый император, победила другие крупные средиземноморские державы и быстро подчинила множество малых государств и догосударственных народов. Политическое напряжение разорвало республику и привело к новой монархии Августа.
- Консолидация, стабилизация и оборона границ (15–378 годы): расширение не прекратилось, но замедлилось, и главным стало сохранение уже захваченного — а это почти все земли, которыми стоило владеть. Период нарушил распад и гражданские войны кризиса III века (235–284), после чего Рим стабилизировался, восстановил прежние границы и успешно удерживал их ещё столетие.
- Долгий медленный крах Запада (378–476): Западная Римская империя постепенно распалась, тогда как Восточная оставалась процветающей, успешной в военном отношении и почти целой.
Простите за выражение, но это чертовски долго. Легко окинуть эти века взглядом и не осознать: родившийся при Августе, скажем около 25 года до н. э., человек, его дети, внуки, правнуки и следующие три поколения жили бы в эпоху устойчивых границ и почти неоспоримой римской силы. Даже доживи праправнук его праправнука до ста лет — редкость и сегодня, не говоря о древности, — он всё равно не увидел бы начала кризиса III века, если считать средний возраст рождения детей примерно в 25 лет. Это очень долгий период военного успеха.
(Предложенная периодизация не является стандартной — она приспособлена к нашему исследованию. Для любопытных обычная схема такова: царский период (???–510), Ранняя республика (509–около 281), Средняя республика (около 280–101), Поздняя республика (100–27), затем империя: принципат (27 год до н. э. — 235 год н. э.), кризис III века (235–284), доминат (284–476/565). Иногда империю делят иначе: Ранняя (27 год до н. э. — 96 год н. э.), Высокая (96–235), кризис (235–284), Поздняя (284–476). На Востоке Позднюю империю обычно продлевают до конца правления Юстиниана в 565 году.)
Одна публикация, разумеется, не охватит все контакты Рима с негосударственными народами; многое придётся опустить. Но важнейшая часть фременского миража, как мы видели, — память только об успешных выступлениях негосударственных народов и полное забвение неудачников. Поэтому стоит хотя бы попытаться систематически учесть судьбу негосударственных обществ при встрече с Римом. Мы включим и некоторые совсем ранние государства, поскольку им тоже часто приписывают «фременство».
Далее последует беглый обзор столкновений Рима с теми, кого можно счесть более «крепкими» и «суровыми» фременами, на протяжении примерно восьми веков. Иначе говоря, будет очень много списков. Если списки вам не нужны и вы верите, что я умею считать, пропустите несколько разделов о «пролитой воде» и сразу переходите к итогу. Я просто не могу удержаться от отсылки к «Дюне»: в культуре фременов «пролить воду» означает примерно то же, что по-английски «пролить кровь».
Вода, пролитая на песок в Италии
В первом периоде — расширения Рима в Италии — следует начать с заметной победы фременов: около 390 года до н. э. галльская армия под командованием человека по имени Бренн разграбила Рим. Римляне, особенно Ливий, скрывали масштаб бедствия патриотическими мифами, но поражение армии при Аллии и последующее разграбление города явно оставили глубокие шрамы. Затем в римской культуре надолго возникает metus Gallicus, буквально «галльский страх», позднее перенесённый на германские народы, когда почти все галлы Европы уже были покорены Римом. Этим, вероятно, объясняется поведение римлян в войнах против галлов: они обходились с ними безжалостнее, чем почти с любым другим противником, кроме, возможно, карфагенян.
Начинаю с этого, чтобы было ясно: я вовсе не утверждаю, будто «фремены» никогда не побеждали. Конечно, побеждали! Вопрос — насколько часто. Судя по миражу, фременские общества должны побеждать в большинстве случаев или хотя бы представлять для оседлых народов главную угрозу, превосходя в этом другие оседлые государства.
Итак, как выглядела доримская Италия и с кем сталкивались римляне? Я сильно упрощу весьма сложную человеческую географию и разделю полуостров на пять зон. На северо-востоке, в долине По, лежала Цизальпийская Галлия — буквально «Галлия по эту сторону Альп». Римляне не считали её частью собственно Италии, и, как подсказывает название, её населяли галлы: инсубры, бойи, сеноны, кеноманы и другие.
К югу от Цизальпийской Галлии, но ещё севернее Рима, на западном побережье находилась Этрурия — рыхлая конфедерация этрусских городов-государств, более древних, чем Рим. Ещё южнее лежал Лаций; сам Рим стоял почти на границе Лация и Этрурии. В центре Италии, южнее Лация, на возвышенностях жили самниты, ставшие постоянной римской проблемой. Южный конец полуострова занимали главным образом греческие колонии. Повторю: это сильное упрощение.
В нашу «фременскую» категорию из этих народов могут попасть галлы и самниты. Галльское разграбление Рима в 390 году часто изображают как торжество фременов над римлянами, хотя это почти наверняка преувеличивает разницу в развитии двух обществ: Рим 390 года ещё не был державой последующих веков.
Самнитский (?) или кампанский воин на приземистом лекифе. Нагрудник с тремя дисками характерен для доспехов Центральной и Южной Италии V–IV веков до н. э. Сосуд датируется 350–330 годами до н. э., происходит из Кампании и хранится в Британском музее (инв. 1986,0403.4).
Самниты — классический фременский архетип: суровые бойцы с холмов. Менее урбанизированные и более скотоводческие, чем римляне, они создали подобие протогосударства — конфедерацию четырёх племён. В пересечённой местности Центральной Италии они умело использовали преимущества против более тяжёлых и неповоротливых римских сил. Римляне провели с ними три войны (343–341, 326–304 и 298–290 годы), каждая была тяжёлой, во многих сражениях Рим терпел поражения и с трудом добивался своего, но каждую войну в итоге выиграл Рим, к 290 году подчинив Самний. Самниты восставали при каждом удобном случае: присоединились к Пирру (280–275) — и были разгромлены; к Ганнибалу (218–202) — и были разгромлены; наконец, восстали в Союзнической войне (91–88), после которой Луций Корнелий Сулла, по-видимому, занялся тем, что умел лучше всего, — военными преступлениями и геноцидом. Когда-нибудь мы поговорим об этом человеке подробнее, а пока договоримся, что приятным парнем он не был. Самниты исчезли: их перебили или ассимилировали.
С галлами Цизальпийской Галлии римляне сталкивались с ранних времён. Первая большая схватка произошла при Сентине (295) на завершающем этапе Самнитских войн: сеноны поддержали самнитов и потерпели тяжёлое поражение. В следующие десятилетия Рим был занят на юге Италии — Пирровыми войнами (280–275) и Первой Пунической войной (264–241), — но в 230–220-е годы снова обратился к Цизальпийской Галлии. При Теламоне (225) он сокрушил союзную армию бойев и инсубров вместе с гесатами из Трансальпийской Галлии. К 218 году Рим добился некоторого контроля над областью, но его нарушило вторжение Ганнибала. Большинство цизальпийских галлов перешли на его сторону и, подобно самнитам, оказались в беде после его поражения. После 202 года римляне последовательно громили одну галльскую общину за другой, пока последняя не пала в 198 году. Второе завоевание было очень жестоким: после Ганнибала римляне не были настроены на милость.
Деталь Гундеструпского котла с воинами позднелатенского периода. Датировка котла спорна, вероятно около 150–1 годов до н. э. Всадники верхнего ряда, по-видимому, носят кольчуги и украшенные шлемы. Шлем, очень похожий на птичий шлем крайнего справа всадника, найден в Чумешти; крылья крепились на шарнирах, и на скачущей лошади птица словно хлопала ими. Пехота более низкого статуса внизу, судя по всему, защищена только тканью. Высокое качество галльского искусства и подразумеваемое им богатство элиты подчёркивают: разрыв между ранним Римом и Галлией был заметен, но меньше, чем обычно думают.
К тому времени войны с Карфагеном уже увлекли Рим за море и открыли целую новую вселенную негосударственных народов в Испании, Галлии, Африке и дальше. Это приводит нас к следующему разделу.
Вода, пролитая на песок за морем
В Испанию Рим втянула Вторая Пуническая война (218–202): там он сражался не только с карфагенянами, но и с местными негосударственными народами. Их часто широко делят на кельтиберов — культуру, соединившую галльские и иберийские элементы; запутывая дело, словом Celtiberi называют и конкретный народ, который, вероятно, сам так себя называл, и гораздо более широкий круг негосударственных народов со сходной материальной культурой под галльским влиянием — и иберов. Эти общие названия скрывают огромное местное разнообразие, представление о котором даёт карта.
Если очень кратко, римские военные действия прошли несколько ключевых этапов. В 218–206 годах Рим продвигался по области, сражаясь с карфагенянами и многими их местными союзниками, одновременно привлекая или подкупая другие группы. В конце концов он закрепил большую часть средиземноморского побережья, что привело почти к непрерывным боям на границах пока ещё довольно узкой полосы римских владений. Историки прежних поколений часто считали эти столкновения преимущественно малой партизанской войной, но, думаю, Фернандо Кесада Санс прав, подчёркивая в недавних работах — например, «Guerrilleros in Hispania» (2011), — что часть боёв была весьма интенсивной.
Особенно трудно римлянам пришлось с кельтиберами: три войны (181–179, 154–151 и 143–133; последнюю часто называют Нумантинской по осаде укреплённого города Нуманция) завершились их подчинением. Лузитаны воевали с Римом с 155 по 139 год и тоже были побеждены.
Стоит ненадолго отметить — мы к этому вернёмся, — что примерно в 130-е годы Полибий, по-видимому, уже намекал: римляне стали слишком богаты и успешны, теряли добрые нравы и, возможно, военную эффективность. Точно восстановить его аргумент трудно, поскольку значительная часть текста утрачена, но сохранившееся явно ведёт в эту сторону.
Катон Старший (Плутарх, Катон, 3; консул 195 года) жаловался на роскошь в Риме, а Ливий определённо относил начало нравственного упадка к этому времени (Ливий 39.6). Позднее то же делал Саллюстий.
Затем происходили отдельные столкновения и восстания лузитанов и кельтиберов в начале I века до н. э. Наконец, Кантабрийские войны (29–19) при Августе подчинили кантабров и астуров и поставили под римский контроль последнюю часть полуострова.
На севере римляне встретили вторжение германских народов в Кимврской войне (113–101): кимвров, тевтонов и амбронов. Они одержали несколько ранних побед, но в конце концов все три народа были фактически уничтожены. Судя по всему, они двигались не просто военным отрядом, а всем народом — с женщинами и детьми, — и почти все были убиты или обращены в рабство. Цезарь упоминает в Галлии племя адуатуков, якобы состоявшее из немногих уцелевших после уничтожения остального народа (Записки о Галльской войне, 2.29). В 57 году Цезарь завершил дело, убив или поработив последних адуатуков.
Трансальпийская Галлия, подобно Испании, представляла сеть разных народов, объединённых в племенные союзы различного размера. Цезарь, как известно, делит их на три большие группы: галлов, белгов и аквитанов. Более внимательное чтение его Записок о Галльской войне показывает поразительное множество народов, включая переселяющихся германцев. В 58 году Цезарь начал с почти полного уничтожения гельветов, затем в том же году разбил свевскую германскую армию при Вогезах, в 57-м подчинил белгов и нервиев, в 56-м заставил покориться венетов, в 55-м провёл карательный поход против свевов — ненадолго заглянув в Британию, — в 53-м истребил эбуронов, а в 51-м подавил последнюю попытку Верцингеторига изгнать римлян.
Именно около этого времени, в 30-е годы до н. э., Саллюстий писал — о событиях конца 100-х и 60-х годов, — что римляне поддались роскоши и алчности, luxuria и avaritia, и без настоящего врага вроде Карфагена, который держал бы их в напряжении, утрачивают прежнюю силу и впадают в упадок.
Форма фременского миража встречается и у Цезаря: он пишет, что белги якобы храбрее всех галльских народов именно потому, что живут дальше всего от римских владений и удалены от вещей, которые «способствуют изнеженности души» (Записки, 1.1). С его собственным опытом это почти не согласуется: ближе всего к поражению его подвели Верцингеториг и арверны — одни из народов, живших ближе всего к римской территории.
Но римляне на этом и не думали останавливаться. При Августе власть в Галлии была восстановлена: в 29 году подавлено восстание треверов на севере. С 12 года Август развернул огромную кампанию по покорению Германии с неоднозначными результатами. После гибели трёх легионов Вара в 9 году н. э. достичь Эльбы не удалось. Однако римляне в основном подчинили фризов на территории современных Нидерландов, обезопасили рейнскую границу, а в 70–80-е годы получили контроль над Декуматскими полями между Рейном и Дунаем.
Галльский воин на золотой фибуле, известной как брошь из Брагансы; III век до н. э., ныне в Британском музее (инв. 2001,0501.1). Вероятно, греческая работа для галльского заказчика; снаряжение галльского воина изображено гораздо точнее, чем обычно в греческом искусстве.
Римляне также победили иллирийцев на пересечённой территории нынешних Балкан в 168 году до н. э., а затем подавили там огромное восстание 6–9 годов н. э. В нём участвовали многочисленные племена: деситиаты, бревки, паннонцы, далматы и другие. Римляне не только устроили массовую резню, но и фактически провели этническую чистку, перераспределив население так, чтобы разрушить старые племенные объединения.
В этом обзоре я многое опускаю, но хочу передать масштаб: сколько разных «фременских» народов сокрушали римляне, создавая империю, — часто причиняя чудовищные страдания и прибегая порой к настоящему геноциду. Все перечисленные относятся к первому типу фременов — оседлым земледельческим негосударственным народам. В следующем разделе появятся представители второго типа, настоящие кочевники.
Но обратите внимание и на другое: к концу этого периода римляне уже почти столетие заламывали руки из-за упадка, богатства, мира и процветания, якобы затупляющих римское боевое лезвие. Для многих римлян конец II или конец I века до н. э. — до или после гражданских войн — были одними из лучших времён. В Рим хлынуло богатство, культура пережила блестящий расцвет. Большинство знаменитых римских авторов, которых вы знаете, — Варрон, Цицерон, Цезарь, Непот, Саллюстий, Катулл, Вергилий, Гораций, Тибулл, Овидий, Лукреций — жили именно тогда; Катон, Плавт и Теренций появились немного раньше, но тоже в эпоху экспансии. И всё же римский гладиус, очевидно, нисколько не затупился от этих «хороших времён».
Вода, пролитая на пограничье
С Августом римская экспансия не прекратилась, но заметно замедлилась. Наступил период, когда Рим уделял сохранению границ не меньше, а то и больше внимания, чем расширению. Воевать он, однако, не перестал.
Начну с противников, которых не следует считать фременами, хотя иногда их к ним причисляют: с парфян и сменивших их Сасанидов. Парфяне сражались верхом, но не были кочевниками. Они не без оснований считали себя наследниками империи Ахеменидов — то есть Персии. У них были огромные роскошные столицы, городские центры силы и развитые системы управления. Парфяне, причинившие Риму столько хлопот, и Сасаниды, причинившие намного больше, — не фремены, а равные соперники: другая империя, во многом подобная Римской, пусть и несколько меньше, но всё равно огромная.
Рим последовательно ставил восточную угрозу — особенно Сасанидов — выше угроз негосударственных и протогосударственных народов рейнско-дунайской границы, прежде всего в Поздней империи. Историки этого периода в основном считают такой выбор разумным. Сасаниды были существенно опаснее любого отдельного противника на Рейне или Дунае: без энергичного сопротивления они гораздо лучше умели захватывать и удерживать земли. По иронии, именно потому, что римляне это понимали, угроза так и не реализовалась полностью, хотя Хосров II (590–628) подошёл очень близко. Главным истощителем римских военных ресурсов, особенно в Поздней империи, были не все эти фремены, а равный противник — другой древний и богатый оседлый народ.
По материалам Википедии, карта Парфянской и Римской империй около 1 года н. э. Она на немецком, но мне очень нравится, как здесь показаны не только основные территории, но и зависимые области и сферы влияния. Карты с «жёсткими линиями» восточной римской границы могут серьёзно вводить в заблуждение. Здесь хорошо видно и сходство Римской и Парфянской империй в этом отношении.
Экспансия всё же не остановилась. Главный для нас пример — завоевание Британии при императоре Клавдии, хотя подготовка, вероятно, началась при его предшественнике Гае, более известном как Калигула. Само вторжение началось в 43 году. После битвы при Медуэе главное сопротивление хотя бы на время было сломлено, возглавлявшие его катувеллауны разгромлены; Клавдий объявил о капитуляции одиннадцати британских царей. В конце 40-х римляне двинулись в Уэльс и подчинили силуров и ордовиков. В 60 году восстали ицены под предводительством царицы Боудикки, но после первых успехов были разбиты. Остались бриганты на севере Англии — постоянные противники Рима. Их восстания были подавлены в 71 году, при Агриколе и в 140-е при Антонине Пии. Они так и не освободились — столетия спустя римляне сами оставили Британию, — поэтому ни одну из этих войн бриганты не выиграли.
На границах шли войны двух других видов: переселяющиеся народы пытались прорваться внутрь империи и получали отпор; одновременно римляне выходили за границу, чтобы заранее разрушить потенциально опасные союзы или царства.
К первому виду относятся прежде всего Маркоманские войны 166–180 годов. В 162–165 годах хатты и хавки пытались прорвать рейнскую границу и были силой отброшены, в 167-м потерпела неудачу попытка лангобардов — то есть ломбардов. Основная война началась в 169 году против союза германских народов во главе с маркоманами и квадами; к 180 году римляне победили тех и других.
По материалам Википедии, участок колонны Марка Аврелия, построенной между 176 и 193 годами в память о его триумфе над маркоманами, квадами и сарматами в 176 году. Как и на более старой, известной, менее доступной и лучше сохранившейся колонне Траяна, спиральный фриз рассказывает о кампании. Если окажетесь в Риме, посмотрите на неё: зрелище замечательное, а туристы часто проходят мимо, потому что колонна находится не на Форуме.
Стоит упомянуть и языгов, которые тоже пытались войти в империю и были отброшены. Это первые фремены второго типа: настоящие степные кочевники, пришедшие из Евразийской степи. По-видимому, языги были частью более многочисленного сарматского населения юго-западной окраины степи, севернее Чёрного моря. Сарматы не реже служили вспомогательными войсками в римских армиях, чем воевали против них. Но попытки силой ворваться в империю провалились, а остатки сарматов, судя по всему, оказались между молотом римской границы и наковальней наступающих гуннов. На этом история сарматов как самостоятельного народа закончилась.
Такие крупные вспышки известны нам потому, что источники их зафиксировали и они попадают в учебники. Но значительная часть римской границы переживала почти непрерывное мелкое насилие — набеги и ответные набеги. Например, гараманты, сахарская племенная конфедерация южнее римской Триполитании, провели с римлянами не менее трёх засвидетельствованных войн (3 год до н. э. — 6 год н. э.; 17–24; 69), не считая, вероятно, постоянной угрозы набегов. Римляне отвечали вылазками за границу, принуждая гарамантов к миру; отсутствие воды чрезвычайно усложняло задачу. Подробнее об этом см. превосходную диссертацию моего коллеги Г. Мосса в Университете Северной Каролины «Watering the Roman Legion» (2015).
Примерно тогда, в первые два десятилетия II века, Тацит написал несколько сочинений. Для нашего цикла важнее всего «Германия»: германские племена там служат зеркалом для критики римлян, которые, по мнению Тацита, ослабели и нравственно измельчали. Как мы увидим, это очень распространённое применение фременского миража: критиковать якобы «упадочную» цивилизацию, почти не заботясь о точности описания предполагаемых фременов.
Позднее другая германская конфедерация на Рейне, алеманны, снова и снова безуспешно пыталась проникнуть в империю, хотя ущерб наносила. Их отбил Галлиен в 259 году, Аврелиан в 271-м, Констанций в 298-м; в 357-м Юлиан сокрушил их при Страсбурге, затем их разбили Валентиниан в 368-м и Грациан в 378-м. В последний раз, когда империя уже рушилась вокруг, алеманнов в 457 году победил Майориан. Им явно долго не везло: при распаде империи они получили часть рейнских земель, но вскоре по ним прокатились франки.
Повторяющиеся столкновения показывают, как жизнь в сравнительно недоступном месте — в данном случае в германских лесах за пределами логистической досягаемости римских сил — давала множество попыток даже при очень низкой доле успеха. Подумайте, что это значило для жителя земель алеманнов: поколения мелких набегов, а при переходе к большой войне — сокрушительные поражения и огромные потери. Горе первых шести неудачных вторжений не исчезает лишь потому, что следующее оказалось успешным.
Опасность алеманнов отличалась тем, что это было уже не одно племя, а конфедерация под властью царя, то есть зарождающееся государство. Именно поэтому они стали опаснее. Римляне охотно прибегали к фременскому миражу в риторике, но явно понимали угрозу превращения пограничных негосударственных народов в государство и старались это предотвратить. Самый известный пример — разгром формировавшегося Дакийского царства. Первая война с даками при Домициане (86–88), вероятно, закончилась ничьёй. Источники называют её поражением Рима, но они крайне враждебны к Домициану; имеющиеся свидетельства, на мой взгляд, лучше понимать как неубедительный исход. Затем последовали сокрушительные победы Траяна в 101–102 и 105–106 годах.
Рим с его огромной границей не мог позволить себе второго равного соперника — первым была Парфия, затем Сасанидская держава — на Рейне или Дунае. Поэтому любой крупный племенной союз или малое царство следовало разбить заранее, пока оно не превратилось в полноценное раннее государство.
Лягаясь, царапаясь и вопя
Наконец мы добрались до той части, где варвары кое-что выигрывают: империя на Западе падает. Название раздела позаимствовано у Гая Хэлсолла, который в Barbarian Migrations and the Roman West (2008) описал Западную империю, гибнущую «лягаясь, царапаясь и вопя». Это всегда казалось мне точной формулировкой: Западная империя сумела утащить на дно нескольких мучителей.
Главный пример — империя гуннов. Остаткам Западной империи с трудом удавалось побеждать её в поле — битву на Каталаунских полях (451), вероятно, следует считать кровавой ничьёй, — но они пережили Аттилу. В 469 году восточноримские силы добили последние армии гуннов под командованием его сына Денгизиха, пока Западная империя испускала дух.
(Судьба гуннов после Аттилы отлично показывает, как популярное представление формирует то, чему мы не учим. Не один студент уверенно говорил мне, что «римляне никогда не побеждали гуннов». Это ерунда. Можно спорить, победили ли они самого Аттилу, но его наследников после распада конфедерации они разгромили. Голову Денгизиха выставили на копье в Константинополе — да, гадость. Каких-то гуннов римляне определённо победили.)
Теперь мы наконец в знакомой большинству части истории: успешные вторжения вестготов, остготов, вандалов и франков привели к распаду Западной империи. Реже вспоминают свевов — всё ещё здесь! — которые обосновались в Испании, и алеманнов, после двух веков неудач занявших Декуматские поля. Британию оставили, а затем туда вторглись англы, саксы и юты. Но и эти народы не всегда добивались успеха. Особенно примечательны четыре года Майориана (457–461), нанёсшего готским и бургундским армиям ряд болезненных поражений, пока этот реванш не оборвали переворот и гибель императора. Даже тогда у Западной Римской империи оставалась сила для борьбы.
Нельзя забывать, что римское государство в своей восточной половине пережило всех перечисленных. Восточная Римская империя пережила готов, гуннов и вандалов, Праведный халифат, Омейядов, Аббасидов, Фатимидов, сельджуков и монголов. Когда-нибудь здесь появится отдельный цикл о том, как искажённое ощущение исторического времени порождает мираж непрерывного византийского «упадка», хотя периоды ослабления чередовались с возрождением могущества. Но сейчас останемся на Западе, который в V веке действительно рухнул под давлением переселяющихся народов.
Однако, как и в случае со Спартой, ореол непобедимости тускнеет, если заняться подсчётами. Успешные «фременские» захватчики образуют довольно короткий список, и все их успехи приходятся на долгий V век — вторжения готов начались ещё в IV веке с битвы при Адрианополе в 378 году. Даже наш беглый обзор римской экспансии и обороны границ оставил внушительное кладбище свергнутых мелких царей, уничтоженных народов и провалившихся вторжений. Чтобы всё уместить, мне пришлось превратить перечень в картинку, поэтому для просмотра понадобятся включённые изображения.
Русская расшифровка перечня на изображении:
| Италия и Испания | Галлия и Нижние земли | Иллирия и Британия | Пограничные войны |
|---|---|---|---|
| Самниты | Гельветы | Деситиаты | Маркоманы |
| Сеноны | Адуатуки | Бревки | Квады |
| Бойи | Венеты | Паннонцы | Языги |
| Инсубры | Свевы | Далматы | Сарматы |
| Кельтиберы | Белги | Катувеллауны | Гараманты |
| Лузитаны | Нервии | Силуры | Алеманны |
| Кантабры | Эбуроны | Ордовики | Даки |
| Астуры | Арверны | Ицены | Гунны |
| Кимвры | Треверы | Бриганты | |
| Тевтоны | Фризы | ||
| Амброны |
Названия курсивом обозначают самых настоящих фременов — конных кочевников пустыни (гараманты) или степи (все остальные). Красным жирным отмечены народы, которых не только победили и подчинили, но, насколько мы можем судить, уничтожили — либо буквальным геноцидом, либо растворением в других культурных группах. Некоторые случаи, в том числе языги и сарматы, спорны, но я включил их как племенные группы, которые, по-видимому, перестали существовать самостоятельно, оказавшись между римлянами и гуннами. Я также опустил множество меньших народов, явно покорённых римлянами, но без больших войн. Полный список был бы в несколько раз длиннее, а эта публикация никогда бы не закончилась.
Этому перечню мы можем противопоставить наших фременов-победителей:
- сеноны Бренна (390 год до н. э.);
- вестготы;
- остготы;
- вандалы;
- франки;
- англы, саксы и юты;
- алеманны — наконец-то им повезло, прежде чем по ним прошлись франки.
Хочу сказать предельно ясно: этот список — не панегирик римлянам. Напротив, он должен заставить ужаснуться невероятному насилию, смерти и страданию, на которых была построена Римская империя. Но он также показывает действительную долю успеха — точнее, неудач — негосударственных народов, оседлых и кочевых, при столкновении с якобы «упадочными», часто профессиональными армиями государств.
Некоторые читатели предположили, что фременский идеал — не численное превосходство, а более высокое индивидуальное качество бойцов, которые могут проиграть лишь из-за меньшей численности. Римский опыт аккуратно разрушает и эту мысль. Победы Рима не объяснялись размером его армий: особенно после Августа негосударственные противники почти всегда превосходили римлян числом, поскольку могли призвать гораздо большую долю мужского населения. Римляне так долго и решительно побеждали обычным для долговечных империй способом: небольшими, хорошо оснащёнными, отлично обученными профессиональными армиями. Битва при Страсбурге (357) показала, что даже после кризиса римский солдат — один на один — оставался несравненно смертоноснее любого противника на поле боя.
Но доля успехов фременов со временем всё же изменилась. Почему? В современных исследованиях преобладает вывод, который практически кричит со страниц Аммиана Марцеллина, одного из важнейших источников о распаде порядка на рейнско-дунайской границе: германские народы стали не «суровее» или «крепче», а больше похожи на римлян. См., например, Дж. О’Доннелл, Ruin of the Roman Empire (2009). Во время кризиса III века они объединились в гораздо более крупные протогосударства под властью царей, которые часто подражали римским императорам и перенимали римское управление и законы. Позднее они привлекли местную римскую элиту к управлению новыми владениями; см. Р. Матисен, Roman Aristocrats in Barbarian Gaul (1993). Они переняли римское снаряжение и учились благодаря близости к римским армиям. Иначе говоря, побеждать римлян их научила не суровая жизнь в глухом лесу, а сами римляне: разрыв в боевых качествах и возможностях государства постепенно сокращался.
Фремены стали сильнее, становясь менее фременскими.
Вывод: римский упадок?
Итак, вернёмся ко второму вопросу: можно ли найти закономерность в римском «упадке» и военном ослаблении?
Надеюсь, короткие цитатные вставки ясно показали: римские жалобы на «упадок» хронологически никак не связаны с военным ослаблением Рима. Как только появляется римская литературная традиция — если не считать фрагментов, до середины II века до н. э. латинская литература почти не сохранилась, — римская элита уже жалуется на упадок. Среди открывающих традицию авторов был Марк Порций Катон, известный критик римской испорченности. Жалобы касались чрезмерной городской жизни, восточной философии, богатства и роскоши. В римском представлении всё это противостояло идеалу нравственно чистого, бережливого, необразованного мелкого земледельца.
Измерить римское богатство трудно, но помогает археология. У нас нет удобной экономической статистики древнего мира, поэтому приходится полагаться на косвенные и часто неполные данные. Один метод, предложенный А. Дж. Паркером в Ancient Shipwrecks of the Mediterranean and the Roman Provinces (1992) и с тех пор значительно обновлённый, использует кораблекрушения как показатель торговли, а значит, хозяйственной активности и богатства. Логика такова: больше затонувших кораблей означает больше кораблей в море, следовательно, больше торговли и экономической деятельности, а значит, вероятно, больше богатства.
Такой подход показывает рост благосостояния римского мира, устойчивый пик примерно с 100 года до н. э. по 100 год н. э., а затем более низкое, но всё ещё исторически очень высокое плато примерно со 100 по 400 год. Данные гренландских ледяных кернов, где сохраняется атмосферный свинец — продукт выплавки серебра, — рисуют очень похожую картину. Уровень урбанизации и рост населения в целом следуют той же траектории.
По материалам Википедии, один из графиков мирового производства свинца на основе гренландских ледяных кернов. Для наших целей он подходит, но как график мирового производства недостаточен: неудивительно, что гренландские и арктические керны лучше отражают производство поблизости, завышая роль Европы и недооценивая хозяйственную деятельность вдали от неё. Поэтому вместо мирового производства свинца диаграмму лучше назвать «производством свинца в Европе и Средиземноморье».
(У обоих методов есть сложности. Данные о кораблекрушениях смещены к западному Средиземноморью: у берегов Франции больше любителей нырять, чем у берегов Ливана. Они также очень чувствительны к переходу от амфор к бочкам, поэтому резкое падение около 100 года н. э., вероятно, было не столь сильным и случилось позднее — возможно, около 180 или 200 года. У атмосферного свинца похожая проблема: он показывает сокращение чеканки новых монет, но не учитывает перечеканку уже существовавшего запаса, которая не добавляет свинца в атмосферу.)
Несмотря на эти трудности, подавляющая масса эпиграфических, литературных и археологических свидетельств указывает на одну общую картину: рост благосостояния Италии в Средней и Поздней республике; долгий период процветания в Ранней империи, прерванный кризисом III века; затем новый период экономической стабильности — на более низком уровне благосостояния — в IV веке и обрушение уровня жизни вместе с распадом империи. О последнем см. Уорд-Перкинс, The Fall of Rome and the End of Civilization (2005) — ценную поправку к некоторым более благостным оценкам распада Западной империи.
(Я сознательно обхожу крупные споры об экономике древности: технологических изменениях, распределении нового богатства и его последующем сокращении. Чтобы хотя бы обрисовать общий характер римского хозяйства, понадобился бы отдельный длинный цикл. Когда-нибудь, обещаю.)
Скажем прямо: ни одна сторона римского военного «упадка» этой схеме не соответствует. Военная сила Рима достигла вершины, когда росли его богатство и урбанизация, а снижаться начала в период, когда империя, кажется, стала более сельской и бедной — хотя всё ещё оставалась весьма богатой и очень городской по меркам доиндустриального мира. Литературные рассказы об упадке нравов и военных качеств — римские авторы часто приравнивали одно к другому — также не связаны ни с накоплением богатства, ни с последующей военной слабостью.
Саллюстий писал за два столетия до вершины богатства и могущества при династии Нервы — Антонинов — шести императорах 96–192 годов, первые пять из которых известны как «пять хороших императоров» за выдающееся государственное управление. Тацит и Светоний, оплакивавшие утрату римской добродетели, жили в начале, а не в конце долгого римского лета богатства, успеха и силы.
Таким образом, свидетельства не подтверждают упрощённую популярную картину: римляне возвышаются, становятся богатыми и процветающими, богатство вызывает нравственное разложение, а оно — крах. Именно эта схема стала второй половиной фременского миража в массовой культуре. Фремены, как мы ясно увидим на следующей неделе, всегда служат противоположностью упадочным и нравственно испорченным Коррино и Харконненам.
Римский опыт пробивает ещё одну дыру в теории «упадка»: идее, что начавшийся спад необратим. Государства и империи часто представляют стареющими подобно людям: сначала молодыми и энергичными, затем зрелыми, наконец старыми и слабыми, после чего они умирают. Метафора подразумевает, а иногда утверждает прямо: раз мы пока не умеем обращать вспять старение человека, старение государств тоже остановить невозможно.
Неровная история Рима предостерегает от такой простоты. Саллюстий писал во время настоящего кризиса — многолетней череды гражданских войн, которая едва не уничтожила римское государство. Но не уничтожила. Форма правления изменилась — на мой взгляд, к сожалению, — однако для большинства римлян лучшие десятилетия были впереди, а не позади. Столетие после кризиса III века не стало новым золотым веком — среди прочего, римская экономика, похоже, так и не восстановилась полностью, — но это было время стабильности и, по сравнению с большей частью древнего и средневекового мира, богатства и процветания.
Рим был не единственным государством, сумевшим так восстановиться. Взгляните на современную ему китайскую династию Хань. Она управляла большей частью Китая около двух веков, когда гражданская война, стихийные бедствия — наводнения, — внешнее давление и широкие крестьянские восстания едва её не уничтожили. Но империя оправилась, первую половину I века приводила дела в относительный порядок и успешно существовала до конца II века. Напомним себе снова: века длятся долго — это было не мимолётное оживление.
Упадок не неизбежен и не необратим; он, судя по всему, не является плодом «хороших времён». Победа фременов тоже далеко не неизбежна — разве что на настолько огромных отрезках времени, что утверждение сообщает лишь: всё может разрушиться и ничто не вечно. Урок верный, но не новый. В разговоре о возвышении и падении империй он объясняет примерно столько же, сколько фраза: если достаточно долго бросать кости, рано или поздно выпадут две единицы. Да, выпадут, но это ничего не говорит о том, почему и когда это произойдёт и что с этим делать. Лишь подтверждает, что законы вероятности на предельно долгой дистанции пока не отменены.
На следующей неделе мы внимательнее рассмотрим рассказы об упадке и ослаблении, а также о фременской добродетели и доблести. Пока эти представления о прошлом не слишком хорошо объясняют наблюдаемую историю. Возможно, они пытаются сказать нечто иное?
Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.