Универсальный воин, часть I: солдаты, воины и…
Это первая часть состоящего из трёх (…вздох. четырёх) материалов (IIa, IIb, III) об идее, которую я — позаимствовав выражение у одного из её сторонников — назову «универсальным воином». Это представление о некой надвременной общности воинского опыта или воинских ценностей, которая даёт полезный образец для современности либо открывает фундаментальную истину о прошлом (обычно утверждается и то и другое).
Разумеется, «универсального воина» не следует понимать буквально: никто, кроме Джорджа С. Паттона, не утверждает, будто один-единственный воин раз за разом перерождался и участвовал во множестве сражений, оставаясь в каждом случае прежним. Утверждение о «универсальном воине» на деле означает, что существует универсальный опыт войны, к которому приобщаются все участники всех войн и который почти не меняется, либо что в основе своей существует универсальный набор воинских ценностей, моделей поведения или качеств, определяющих участников боевых действий во все эпохи, при любых армиях и формах службы.
Идея эта популярна: она одинаково органично чувствует себя в антивоенных песнях, военной агитации (и рядом с лавовыми чудовищами). Недавно моё внимание к ней привлекла серия, по сути, роликов о саморазвитии писателя-бестселлериста Стивена Прессфилда; именно их я возьму как наиболее отчётливую форму аргумента, с которым хочу поспорить. Отчасти потому, что Прессфилд излагает его почти во всей полноте, прямо и ясно проговаривая многие следствия: «воинские общества», житейские советы, надвременную связь между «воинами» прошлого и настоящего, намёк на большую нравственную чистоту «воинской» жизни и так далее. А ещё потому, что книги Прессфилда — подчеркну, его художественные книги, ведь его исторические романы в лучшем случае имеют весьма слабое отношение к историческим данным — среди прочего входят в списки литературы для подготовки офицеров. Поэтому если он торгует совершенно несостоятельным представлением о прошлом, это довольно важно.
Нетрудно понять привлекательность универсального набора воинских ценностей или универсального военного опыта. Такая идея обещает надвременную связь, объединяющую опыт боя — понимаемый положительно, как у Прессфилда, или отрицательно, как в известной песне, — сквозь поколения, века и культуры. Она обещает превратить чувство этой связи в героизм повседневной жизни, программу самосовершенствования или вневременную модель политического сознания.
И она ощущается правдивой. Людей, сражавшихся ещё на заре письменной истории, мы называем «солдатами» и «воинами», а современных участников войны — «солдатами» и, к сожалению, «воинами». Намёк на равнозначность встроен прямо в наш язык. Студенты часто дивятся нелепой привычке художников прошлого изображать давние для них конфликты — например, когда иллюстраторы средневековых рукописей рисуют события классической древности — с современными им оружием, доспехами и тактикой. Но те же студенты зачастую тут же ошибочно предполагают, что бойцы прошлого разделяли их собственные взгляды и мотивы в отношении войны.
Разумеется, правдивыми ощущаются многие неправдивые вещи. Стоя на земле, мы чувствуем, будто Земля плоская, и нам кажется, будто Солнце движется по небу; в действительности Земля — шар, а в определённом смысле небо перемещается перед Солнцем. Многое интуитивно и ощущается правдой, не будучи ею. Так существует ли универсальный боевой опыт?
Мы исследуем этот вопрос с двух сторон. На этой неделе рассмотрим, какие люди участвуют в войне, чем они различаются и действительно ли их опыт можно считать универсальным. На следующей — взглянем на вопрос в культурной и хронологической перспективе: выясним, был ли опыт людей одного и того же рода одинаковым в разных войнах. Здесь мы будем во многом опираться на социально-военную историю, изучающую опыт боя; это направление часто называют школой «Лица битвы» по книге Дж. Кигана Лицо битвы (The Face of Battle, 1976). А ещё через неделю разберём, что эта историческая теория и её несостоятельность означают для более широких культурных конструкций, особенно для понимания мужественности и маскулинности.
Потому что — предупреждение о спойлере — универсального воина не существует (если кто-то опасался, что я две недели буду тщательно объяснять разные категории, а потом объявлю их бессмысленными!), как не существует и универсального боевого опыта.
Всё ясно? Тогда посолдатствуем дальше!
Солдаты и воины
Начнём с вопроса: в чём различие между солдатами и воинами? Вопрос непростой, и даже армия США порой отвечает на него из рук вон плохо (замечу, что Прессфилд проводит различие не совсем неверно, но так тесно связывает его со своей сомнительной попыткой воспользоваться опровергнутой психологической теорией, что лучше начать с нуля). Мы чувствуем: хотя оба слова обозначают участника боя, они не вполне равнозначны.
Подозреваю, многие читатели — особенно носители английского — сразу согласятся, что этот человек воин, но не солдат:
А вот эти люди, добровольцы, вступившие в армию ради единственной войны, — солдаты, но не воины:
Но почему? Этимология английских слов помогает нащупать верное направление. Происхождение слова warrior довольно очевидно: оно связано с war, «войной» (которое, в свою очередь, происходит от французского guerre). Как guerre превратилось в war, так старофранцузское guerreieor стало среднеанглийским werreior, а затем — поскольку произносить это мучительно — современным warrior (поэтому слово выглядит именно так, а не как ожидаемое при регулярном образовании warrer). Soldier, напротив, — я упрощаю его извилистую историю — происходит от французского корня sold/sould, «плата», восходящего к латинскому solidus, распространённой позднеримской монете. Значит, плата или её отсутствие явно имеют отношение к различию, но дело очевидно не только в плате: иначе хватило бы слова «наёмник».
Разница вот в чём: воин — это человек, для которого ведение войны является основополагающим призванием, неотъемлемой частью личности и общественного положения, преследуемой ради личных целей — статуса, богатства, места в обществе. В основе роли воина лежит то, что она является элементом личной идентичности и по природе своей индивидуалистична (в мотивации, уточню, а не в способе боя: многие воины применяли коллективную тактику, хотя для солдата действие в составе подразделения куда важнее, чем для воина, способного сражаться и в одиночку). Воин остаётся воином после окончания войны. Он остаётся воином, сражается ли один или за самого себя.
Солдат же — человек, который служит солдатом (в английском это примечательно иной глагол, to soldier, заключающий в себе оттенок тяжёлой рутины военных работ, не являющихся собственно войной) как на работе, которую однажды может оставить. Он подчинён более широкому сообществу, действует ради него и обычно следует системе постоянной дисциплины. В основе роли солдата лежит служба, которая не обязательно пожизненна, но по сути заключается в принадлежности к группе и служении ей. Когда война или срок службы заканчиваются, солдат становится гражданским человеком — воин обычно этого не делает. Солдат без сообщества перестаёт быть солдатом и становится наёмником.
Кстати, такое различие свойственно не только английскому. В двух языках, с которыми я знаком лучше всего, греческом и латыни, оно тоже есть. В греческом существуют махетес (μαχητής, буквально «боец»; mache — битва) и полемистес (πολεμιστής, буквально «воин»; polemos — война). Оба слова чаще встречаются в поэзии, чем в прозе, и нередко описывают мифических героев. Любопытно, что сражающегося вне боевого строя, если такой строй есть, называют промахосом (πρόμαχος, буквально «передовой боец»): это слово часто встречается у Гомера. Но обычного греческого солдата, как правило, не называли ни одним из этих слов. Он был либо гоплитом (ὁπλίτης, «полностью снаряжённый человек», названный по своему снаряжению), либо, в общем случае, стратиотом (στρατιώτης, буквально «человек армии», то есть собственно «солдат»). Это общее слово примечательно тем, что происходит от стратос (στρατός, «армия»). Для древних греков стратиот, солдат, определялся принадлежностью к более крупному целому — армии. Махетесом или полемистесом можно быть в одиночку, но стратиотом — лишь в армии (стратосе), которой, надо полагать, командует полководец (стратегос) и которая служит сообществу.
В латыни существует то же разделение с похожими оттенками. Есть слово bellator («воин») от bellum («война»), но римских солдат обычно не называют bellatores — разве что изредка и поэтически, даже когда они действительно ведут войну. Солдаты Рима — milites (единственное число miles). Слово родственно латинскому mille («тысяча») и происходит от корня mil-, обозначающего собрание или соединение предметов. Подобно стратиотам, milites — люди, собранные вместе, которых определяет коллективное действие ради сообщества. Примечательно, что группы, преследующие в латыни личные цели, — не milites, а latrones, разбойники; этим словом римские авторы щедро клеймят и вражеских нерегулярных бойцов, подобно современному уничижительному употреблению слов «террорист» и «повстанец». Равным образом вооружённая группа частных граждан, не уполномоченная государством, — не «ополчение», а «банда». Постоянное злоупотребление журналистами словом militia, которое должно обозначать лишь вооружённых граждан под признанной властью, сводит меня с ума.
(Вообще-то я считаю эти греческие и латинские слова важными для понимания современного употребления «воина» и «солдата», хотя сами современные слова пришли не оттуда. Постиндустриальные вооружённые силы большинства государств устроены по современной европейской модели. Та, в свою очередь, основана в Раннем Новом времени, а мыслители той эпохи испытали сильное влияние собственного понимания греческой и римской древности, составлявшей основу их образования; это не значит, что древность они всегда понимали хорошо. Поэтому греческое и римское различение, вероятно, заметно влияет и на наше, хотя, подозреваю, сходное разделение найдётся во многих языках.)
Идея «универсального воина» стирает эти важные различия и предполагает, будто участники войн всегда одинаково соотносятся со своими обществами. Часто это происходит через анахроничное перенесение ценностей современных солдат на воинов домодерной эпохи — как у Прессфилда, считающего, что современные солдаты разделяют систему ценностей спартиатов; это не так. Для понимания истории это создаёт серьёзные проблемы. Если хотите увидеть их в действии, я публиковал в реальном времени свои реакции на первые ролики Прессфилда об «архетипе воина»: I, II, III. Предположение об универсальном архетипе воина снова и снова заводило его в тупик.
Как нетрудно представить, воины и солдаты придерживаются совсем разных ценностей и совершенно по-разному соотносятся со своими обществами. Чрезмерные обобщения опасны, но как правило, воинские сословия находятся на вершине общественной иерархии и правят остальными благодаря сочетанию силы и легитимности, порождённой военным успехом. Честь или слава поступков воина проистекает из его исключительного мастерства и боевых умений. Поэтому в обществах с воинами мы часто видим особое внимание к личной узнаваемости этих воинов, резко отличающей их от «низших» солдат на службе: личные знамёна или высокая общественная ценность определённой добычи и трофеев — либо сходных деяний вроде ку.
Из Википедии: монгольский конный лучник XIII века. Этот человек был воином, хотя важно заметить, что монголы превосходно сражались группами. Мы называем их воинами потому, что война составляла основу их идентичности. От каждого взрослого монгольского мужчины ожидалось умение сражаться верхом.
(Короткое отступление — позднее мы к этому вернёмся. Важно понимать место «воинов» в их обществах. В неземледельческих обществах — у охотников-собирателей, степных кочевников и так далее — сражаться, как правило, должны все свободные взрослые мужчины, и потому все они воины. В земледельческих обществах «воины», напротив, образуют аристократическую верхушку. «Общества сплошь из элитных воинов» не бывает, хотя этот образ часто возникает в массовых представлениях о спартанцах, викингах и им подобных — и Прессфилд, замечу, обращается к нему прямо. Есть общества, где воином должен быть каждый мужчина, от самого грозного до самого никудышного; против более специализированных обществ они в лучшем случае выступают посредственно, поскольку у них нет значительной специализации внутри гендерных ролей — обычно это неземледельческие общества. А есть общества с небольшой аристократической верхушкой, считающей себя воинами, тогда как подлинную силу общества создают огромные массы людей под нею. Запомните эту мысль на пару недель — мы к ней вернёмся.)
Солдаты же почти по определению никогда не находятся на вершине иерархии, поскольку должны служить сообществу, способному отдавать им приказы. Это не значит, что солдат не чтут: во многих обществах их чтут (хотя во многих других — нет; профессиональных солдат Европы Раннего Нового времени офицеры и гражданские презирали). Но почёт этот рождается из долга и службы. Значение личных подвигов не исчезает полностью — всё-таки речь о людях, — однако обычно куда сильнее уравновешивается значением принадлежности к группе, сплочённости подразделения. И конечно, солдаты обычно не богаты, не принадлежат к аристократии и не получают большую ренту от господствующего положения, поэтому им часто приходится платить жалованье. Впрочем, при призывной системе платят нередко очень мало, исходя из того, что солдатская служба — гражданский долг и одновременно гражданская честь.
Уточню: это не попытка сгладить различия между разными воинами или разными солдатами! Как мы уже видели, монгольский воин отличался от воина сиу, а римский солдат — от солдата империи Хань или Македонии. И это, к слову, не значит, что два типа не могут сосуществовать в одном обществе. Как раз наоборот: в сложных специализированных обществах с воинским сословием почти всегда есть и солдаты, служащие этому аристократическому сословию. Само слово sergeant, «сержант», ныне обозначающее воинское звание, пришло через французский от латинского serviens, «служащий человек»: так называли солдат более низкого общественного положения, служивших рыцарю-аристократу в его войске.
Итак, как система классификации это позволяет уверенно заключить: существуют солдаты, существуют воины, а настоящего пересечения между этими группами — в силу самого их определения — нет. Если свалить их в одну неразличимую массу, мы неизбежно запутаемся в их мотивах и общественных ролях, ведь места в обществе они занимают совершенно разные. Но «универсальный воин» и сопутствующее прославление «воинского идеала» мешают не только понимать прошлое. Это проблема и в настоящем.
Из Википедии: строй шумерской тяжёлой пехоты с копьями и щитами, образующей стену щитов, на Стеле коршунов (ок. 2600–2350 годов до н. э.). Вопреки Википедии, не думаю, что его следует называть «фалангой»: этот термин лучше оставить греческому контексту, а нейтральным для разных культур выражением будет «стена щитов». Это солдаты, и подобные изображения напоминают, что в солдатах нет ничего исключительно «западного».
.jpg){kind=link}
Воины не нужны
Итак, занятное языковое различие. Солдаты и воины несколько отличаются. Имеет ли это значение?
Да.
Сегодня большинство — хотя далеко не все — свободных стран, наряду с немалым числом стран весьма несвободных, перешло от массовых призывных армий к профессиональным, полностью добровольческим вооружённым силам. Соединённые Штаты, разумеется, совершили этот переход в 1973 году — примерно так, как предлагала комиссия Гейтса 1969 года. Всегда было понятно, что профессиональная армия несёт риски. Классический — в обоих смыслах — пример даёт Рим. Создание полупрофессиональной римской армии (на мой взгляд, до Августа она была лишь действительно полупрофессиональной; настоящая профессиональная армия Рима появляется только с постоянными легионами и фиксированными сроками службы) развело интересы солдат-добровольцев и граждан-избирателей. В конце концов, хотя процесс был сложным, это привело к краху Республики и возникновению Империи — к переходу, который вполне можно назвать «военным правлением»: верховный полководец республики, сперва Юлий Цезарь, затем Октавиан, захватил власть у гражданских учреждений — сената и народных собраний.
Именно в этом контексте «воин» — несмотря на недавнее досадное употребление этого слова армией США — оказывается неудачным образом для самоопределения солдат любой страны и рода войск.
Побуждать солдат считать себя «воинами» — значит побуждать их видеть роль участника боя основой собственной личности. Монгольский воин был воином потому, что для взрослого монгольского мужчины воинская роль занимала центральное место в его гендерной идентичности и определяла его положение в обществе; как обычно у степных кочевников, все взрослые мужчины там были воинами. И монгол оставался воином всю взрослую жизнь. Средневековый рыцарь, которого я также отнесу к воинам — помните, различие определяется прежде всего идентичностью, а не способом боя, — тоже делал воина основой своей личности. Примечательно, что рыцари, по-видимому, обычно не уходили в отставку, если только не принимали монашеский сан и тем самым не переходили к другому, столь же всеобъемлющему призванию. Особенно это заметно по мере продвижения Высокого Средневековья, когда рыцарство становилось более жёстким и признанным институтом. Рыцари не складывали оружие и не превращались в гражданских — одного взгляда на отношение рыцарских авторов к гражданским достаточно, чтобы понять почему. Воинская роль была основой их идентичности и потому не могла быть отброшена. То же упражнение можно проделать с множеством «воинских сословий» разных обществ. Эти люди фактически рождались воинами и умирали воинами. В обществе со сколько-нибудь заметным разделением труда быть воином означало навсегда принадлежать к обособленному сословию.
Создание такого обособленного сословия — особенно вооружённого до зубов — представляет огромную опасность для гражданской власти, а значит, и для свободного общества; впрочем, гражданской власти несвободного общества оно тоже угрожает. Когда интересы «воинского сословия» расходятся с интересами остального общества, даже из лучших побуждений у воинов будет возникать стремление сохранить свои интересы и положение с помощью имеющихся у них средств — то есть всего оружия. На языке специалистов это называется «сбоем военно-гражданских отношений»: так обозначают отношения между гражданским обществом и вооружёнными силами. Обычно процесс заканчивается заменой гражданского самоуправления «правлением воинов». В домодерных обществах оно принимало форму власти военной аристократии, на вершине которой часто стоял главный военный аристократ — король. Современный вариант — власть офицерского корпуса, нередко с генералом в роли короля, которому не хватает лишь титула, — тоже весьма распространён. Поэтому общепризнано: для свободного общества важно свести культурный разрыв между гражданским и военным мирами к минимуму.
Вместо воинов современному свободному обществу нужны, по сути, гражданские: люди, которые на несколько лет надевают солдатскую форму, приобретают солдатские умения и ремесло, а по завершении службы снимают форму и как можно безболезненнее возвращаются в гражданское общество. Этот идеал часто называют «гражданином-солдатом». Очевидно, что по крайней мере в Соединённых Штатах нынешнее его воплощение далеко от идеала. Бесконечное давление с целью заставить людей продлить контракт — или принудительно задержать их на службе — вряд ли помогает. Но когда солдат — или обычных людей в гражданской жизни; к этому мы вернёмся в последнем материале — приучают видеть в себе воинов, индивидуальных, самостоятельно мотивированных бойцов, вся личность которых связана с войной, это действительно вредит цели сохранить разрыв между солдатами и гражданскими как можно меньшим. Наблюдатели внутри и вне вооружённых сил уже давно бьют тревогу, но героическое обаяние воина остаётся сильным.
Самураи в сражении на свитке о войне Госаннэн. Война происходила около 1085 года, а свиток создан около 1171-го. Самураи — хороший пример воинского сословия в сложном, специализированном и стратифицированном обществе. Становление самурайского сословия в период Хэйан (794–1185) поучительно показывает опасность такого сословия: буси («воины»), начинавшие как самураи («слуги») традиционной киотской аристократии, воспользовались военным положением, захватили власть и сменили прежних господ в роли подлинного правящего класса.
И все остальные
Размывая различие между воинами и солдатами в историческом мышлении, мы затрудняем ясное понимание разных способов, которыми эти участники боя были связаны со своими обществами, и того, как понимали их роль на войне и в обществе. Меня поражает, что Прессфилд считает возможным почти незаметно перейти от ценностей и общественного положения спартиатов к македонским фалангитам или морским пехотинцам США. Однако — здесь вам придётся отчасти поверить мне на слово, а подробнее можно прочесть у Дж. Э. Лендона в Солдатах и призраках (Soldiers and Ghosts) — спартанцы, македоняне и морские пехотинцы понимали своё место в обществе совершенно по-разному. Спартиат был военным аристократом, чей роскошный образ жизни поддерживало целое общество, состоявшее главным образом из рабов. Солдаты армии Александра были закалёнными долгими маршами полупрофессионалами, которых удерживала на службе прямая, пусть порой и отдалённая, связь с царём, перешедшая к Александру от его отца; их ожидания от службы и награды — добычи, земли и денег куда больше, чем тёплых патриотических чувств — были спартанцам совершенно чужды. Гражданин-морпех, служащий в вооружённых силах демократической страны, независимо от отношения к нынешнему избранному руководителю, и присягающий конституции, а не человеку, ещё более чужд обеим группам.
Но, как я уже отмечал, в этом блоге мы разбирали множество разных военно-общественных структур: конную аристократию во Франции и Аравии, системы тэнов и фирда, самих спартанцев и так далее. Они очень различаются и создают разные армии, потому что на поле боя общества неизбежно воспроизводят собственный мирный социальный порядок: по-разному организованные, ценящие разные вещи и потому по-разному сражающиеся. Но сосредоточенность на вымышленном «универсальном воине» скрывает и другой сложный набор отношений с войной — отношения всех гражданских.
Говоря о воздействии войны на гражданских, мы естественным образом прежде всего думаем о гражданских жертвах: разграбленных городах, обращённых в рабство пленниках, убитых некомбатантах. Их опыт, конечно, тоже часть войны. Но даже война, каким-то чудом целиком разыгранная в пустом поле между двумя сообществами — уточню: ни одна настоящая война ни капли не похожа на этот «платонический» идеал, хотя некоторые периоды военной истории, особенно европейской, принято так романтизировать, — всё равно определяла бы жизнь всех некомбатантов этих обществ. В этом и состоит ключевое открытие школы военной истории «войны и общества».
Возьмём хотя бы мою специальность. Война в Средней Римской республике не была делом одной только армии даже тогда, когда велась за пределами Италии — а за её пределами она оставалась не всегда. Потребность в призывниках для легионов изгибала и перекраивала устройство римской семьи, влияя на браки и рождение детей у мужчин и женщин. Поскольку через армию проходила столь значительная доля мужчин, армейские ценности становились ценностями всего общества — не только мужчин, но и женщин. Женщины этих обществ не считали себя безучастными наблюдательницами: в подавляющем большинстве у них была своя сторона, и они стояли на ней, поддерживая войну всеми доступными средствами. Даже в Риме конца III — начала II века до н. э., при его огромных военных мобилизациях, большинство мужчин — и все женщины — в любой момент оставались «в тылу»: выращивали пищу, платили налоги, изготавливали доспехи и оружие и вообще выполняли дела, позволявшие военной машине работать, зачастую терпя значительные лишения. Наконец, хотя точные механизмы остаются предметом споров, ясно, что победы Рима вызвали серьёзную экономическую нестабильность, которая тоже была частью опыта войны.
Короче говоря, воины — не единственные люди, имеющие значение на войне. Общественная роль воина в военное время отличалась не только от роли солдата, но и от роли работающего крестьянина, вынужденного платить тяжёлые налоги или отбывать для армии барщину. Она отличалась от роли женщины, чей муж или сын ушёл на войну и которой приходилось без них вести хозяйство и платить налоги. У аристократа опыт был иным, чем у крестьянина, у ремесленника — иным, чем у земледельца, у ребёнка — иным, чем у взрослого.
И всё же, чтобы сложное общество со значительным разделением труда могло эффективно воевать, необходимы были все эти роли. Считать только воина — или солдата — единственным интересным отношением человека к войне значит стирать незаменимый вклад всех остальных, без которого участник боя не смог бы сражаться.
Ещё хуже было бы объявить роль воина в каком-то смысле нравственно выше прочих ролей. Именно это Прессфилд делает прямо, противопоставляя в первых роликах «упадочное» современное общество якобы превосходящим его «воинским обществам». Если сказать такое о наших современных профессиональных вооружённых силах, мы приглашаем катастрофический крах военно-гражданских отношений. Более глубокая мысль, будто каждому следует в каком-то смысле быть «воином» в собственной профессии, звучит лучше, но, как мы увидим в последнем эссе цикла, ведёт в столь же мрачные места.
Современному свободному обществу воины не нужны. Если в нём существует сколько-нибудь значительное разделение труда — а значит, есть гражданские специалисты, занятые полный рабочий день, — воин почти во всём враждебен такому обществу. Ему нужны граждане, часть которых в каждый данный момент должна быть солдатами, но которые и в форме, и после службы никогда не перестают быть гражданами.
В следующий раз мы обратимся к вопросу об универсальном опыте боя. Действительно ли война никогда не меняется?
Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.