Клятвы! Как они работают?
По многочисленным просьбам сегодня мы поговорим о клятвах. Клятвы постоянно встречаются в фэнтези — да и в исторической прозе тоже, — и очень часто их изображают неправильно. Во второй части моего разбора «Как всё было не так: Игра престолов и Средневековье» я заметил: «Персонажей бесконечно заставляют клясться, но они не клянутся ничем, а клятвы так не работают». Несколько читателей задали вполне понятные вопросы: «Так как же клятвы работают?» и «В чём именно ошибка?» Сегодня мы всё разберём.
(Для тех, кто недоумевает: «Постойте, разве мы не собирались поговорить о том, как дальность выстрела влияет на стрелы и пробивание доспехов?» Да, собирались. Я жду несколько книг, чтобы кое-что проверить в заметках, поэтому, вероятно, этот материал выйдет на следующей неделе. Не волнуйтесь, он обязательно появится.)
Сначала несколько оговорок. Речь пойдёт о принесении клятв в том виде, в каком оно существовало — и существует — вокруг Средиземного моря и в Европе. Насколько я понимаю, основные принципы в целом универсальны, но у меня недостаточно знаний о практиках южнее Сахары или восточнее Инда, чтобы утверждать это с полной уверенностью. Я в основном ограничусь тем, что знаю лучше всего: Грецией, Римом и европейским Средневековьем. Клятвы на доисламском Ближнем Востоке, похоже, подчинялись тем же правилам — см. статьи Бахваровой и Коннолли в Horkos, — однако это уже за пределами моей компетенции, как и Ближний Восток после хиджры.
Во-вторых, отмечу, что определение клятвы я заимствую из превосходного введения Алана Соммерстайна к сборнику Horkos: The Oath in Greek Society (2007) под редакцией А. Соммерстайна и Дж. Флетчер — одной из главных работ о клятвах в древнем Средиземноморье. По ходу дела я также приведу несколько средневековых примеров, чтобы, надеюсь, убедить вас: те же основные принципы применимы к средневековым клятвам, особенно к важнейшим клятвам верности и оммажа.
(Педантичное примечание: вы, возможно, спросите: «Постойте, введение? Почему именно оно?» Насколько мне известно, отдельной монографии — работы одного автора на одну тему — о клятвах не существует. Вместо неё Алан Соммерстайн выступил соавтором и редактором нескольких сборников: Horkos (2007, с Дж. Флетчер), Oath and State (2013, с А. Бейлиссом) и Oaths and Swearing (2014, с И. Торранс). Поэтому получить общее представление о греческих клятвах непросто: вместо него вам предлагают перечень из ста одной древней работы, которые следует прочитать ради примеров. Исследования римских клятв ещё менее приветливы к новичку, поскольку пересекаются с изучением римского права. Видимо, всегда предполагалось, что серьёзный исследователь античности, изучая латынь и древнегреческий, прочтёт столько клятв, что у него само собой появится чутьё на этот культурный институт. Как бы то ни было, во введении к Horkos Соммерстайн предлагает определение структуры клятвы, которому я отдаю предпочтение.)
Итак, со всеми оговорками покончено — вперёд!
Что такое клятва? То же ли это, что обет?
Начнём с определений. В современном английском слова oath — клятва — и vow — обет — часто употребляются как взаимозаменяемые, но обычно это не одно и то же. В обещаниях обоих видов участвуют божественные существа, однако их роли различаются. При обете бог или боги становятся получателями обещания: вы даёте обет Богу — или какому-либо богу. Клятву же обычно приносят человеку, а роль божества в происходящем несколько сложнее.
(Этимологическое отступление: английское слово oath происходит от древнеанглийского āþ — произносится примерно как «ат» с долгим «а» — и близко нидерландскому eed и немецкому Eid. Слово vow восходит через среднеанглийский и французский к латинскому votum. Votum — это именно дар богу в обмен на какую-либо милость; дар можно преподнести сейчас или пообещать в будущем. Латинское слово для клятвы — ius, у которого есть и другие значения, а «приносить клятву» — глагол iuro. Отсюда юридическое выражение ius iurandum, буквально «клятва, которую надлежит принести». Латинское различие сохранилось в английском: vow удержало латинское значение, а oath заняло место латинского ius вместе с другими словами для отдельных видов клятв, например sacramentum.)
В обете человек обещает что-либо богу — сейчас или в будущем, — обычно в обмен на что-то. Поэтому мы говорим о клятве верности или оммажа — обещаниях человеку, — но об обетах монаха. Обещая послушание, целомудрие и нестяжание, монах предлагает всё это Богу в обмен на благодать, а не какому-либо смертному. Эти обеты обращены не к общине, хотя та может присутствовать, а к Богу. Например, Бенедикт в своём Уставе отмечает, что обет «приносится в присутствии Бога и Его святых, дабы новиций знал: если он когда-либо поступит иначе, то будет осуждён Тем, над Кем насмехается» (Устав святого Бенедикта, 58.18). Заметим, что физический дар, преподнесённый по обету, называется вотивом — от того же латинского корня.
(Ещё одно отступление: почему по-английски говорят о брачных обетах — marriage vows? Разве это не обещание другому человеку? Подозреваю, что это устойчивое выражение происходит из представления, согласно которому обещание сохранить брак в действительности дают не второй половине, а Богу. В конце концов, Латинская церковь считала — а Католическая церковь по-прежнему считает, — что брак нельзя расторгнуть по согласию обеих сторон, в отличие от клятвы, от которой человек может быть освобождён с согласия её получателя. Божественное утверждение делает Бога стороной брака, и потому обещание обращено к Нему. Следовательно, это обет, а не клятва.)
Итак, обет — обещание божеству или иной высшей силе; можно, например, давать обеты героям и святым. Клятва же — обещание другому человеку, которое эта высшая сила некоторым образом обеспечивает, свидетельствует или гарантирует.
Очень неловко это важное различие обыграно в «клятве» Ночного Дозора из Игры престолов — она звучит в седьмом эпизоде первого сезона и, если не считать нескольких слов, дословно взята из книг. Новобранцы обращаются к… кому-то — они так и не называют адресата, что, как мы увидим, проблема, — со словами: «Услышьте мои слова и будьте свидетелями моего обета». Но мне неясно, обет ли это вообще, а не клятва. Сверхъестественное существо, которому вы приносите обет, не свидетельствует его, потому что само является главной стороной: оно не наблюдает за даром, а получает его.
Если это обет, значит, подразумевается, что высшие силы — Старые боги? — каким-то образом заинтересованы в предлагаемом даре, то есть в военной службе. Так ли это?
Полагаю, Мартин вдохновлялся средневековыми духовно-рыцарскими орденами, члены которых действительно часто давали обеты. Но если это обет, возникают серьёзные вопросы. Вполне можно пообещать определённое поведение в будущем — фактически принести в дар самого себя, — но кому они дают обет? Дереву? Возможно, речь о «Старых богах», которые якобы безымянны и многочисленны — простите, древнее язычество работало не так; неужели мне придётся написать ещё и об этом? — и свидетельствуют события через деревья, например Пакт, который определённо был клятвой. Но в таком случае адресата непременно следовало бы указать. Общества, практикующие вотивные дары, особенно если богов много, часто очень боятся, что дар попадёт не туда. Нужно предельно точно назвать того, кому именно приносится обет.
Это тем важнее, что в книгах клятву Ночного Дозора можно принести не только у чардрева, но и в септе. Нехорошо было бы посвятить себя не тем богам! Что важнее, взаимозаменяемость богов очень убедительно указывает на то, что перед нами клятва. Боги обычно весьма разборчивы в отношении вотивных даров. Можно представить фразу «клянись теми богами, которых здесь почитают», но не «принеси себя в дар любым здешним богам». Кто сказал, что местные боги вообще принимают такие дары?
Более того, хотя дозорные обещают свои жизни, взамен они не получают ничего. Думаю, проблема в том, что мы настолько привыкли к богословски очевидной просьбе христианских обетов — спасению и загробной жизни, — что забываем: при обете нужно уточнять, что получаешь взамен. Старые боги, похоже, не способны предложить спасение. Вотивные дары богам в политеистических системах почти всегда следуют принципу do ut des — буквально «я даю, чтобы дал ты». Ничего не предлагают просто так: взамен чего-то просят. А если вы хотите это получить, нужно об этом сказать. Юпитер не станет догадываться сам. Если вы просите Старых богов защитить вас, Стену или человечество, так и скажите.
В сериале HBO «Рим» всё показано гораздо точнее. Полный обет Пуллона звучит так: «Форкул, если ты подходящий бог для этого дела, призываю тебя помочь мне. Если ты откроешь эту дверь, я зарежу для тебя прекрасного белого ягнёнка; а если хорошего по разумной цене не найду — шесть голубей. Это, Форкул, я обещаю тебе». Дар назван ясно, желанная милость названа ясно, получатель назван ясно. В типичной древней формуле обета недостаёт лишь одного: Пуллону следовало чётко назвать самого себя. Не хватало ещё, чтобы Форкул спас не того узника!
(Плиний Старший сформулировал это аккуратно: «Разумеется, приносить жертву без молитвы или обращаться к богам без жертвы бесполезно» (Естественная история, 28.3). Под молитвой — латинское precatio — здесь в действительности понимается «просьба о чём-либо», как в старом английском обороте I pray thee, то есть «прошу тебя, скажи мне, что произошло». И да: связь христианской религиозной практики с формулой do ut des дохристианского язычества — сложный богословский вопрос, который лучше адресовать богослову или историку Церкви.)
Сцена приобретает больше смысла, если считать церемонию клятвой. В таком случае новобранцы обещают остальным членам Ночного Дозора соблюдать данные обязательства, а чардрева — и через них Старые боги, хотя, опять-таки, их следовало назвать, — выступают свидетелями. Для обета остаётся слишком много неопределённостей, а мысль, будто военный орден разрешает членам наугад посвящать себя тому или иному богу, нелепа. В обете главное — получатель, то есть бог.
Составные части клятвы
Итак, как работает клятва? В современной жизни мы в значительной мере лишили немногочисленные сохранившиеся клятвы смысла. Отчасти потому, что наше общество довольно светское и мы редко задумываемся о религиозной стороне клятвы — даже если сами религиозны. Представьте: когда герой телесериала лжёт в суде, мы думаем: «Ох, за лжесвидетельство у него будут неприятности с законом». Обычно мы не думаем: «Да, душа этого человека будет вечно гореть в аду, ибо он — буквально! — проклял себя». Но именно таково богословское следствие нарушенной клятвы.
Поэтому о клятвах следует думать так, как думали люди прошлого: это вещи, которые работают, то есть совершают нечто. В частности, нужно понимать их как действенные: сама клятва действительно делает что-то сверх произнесения обычных слов. Она запускает настоящий, действующий сверхъестественный механизм. Чтобы понять клятвы, следует, по существу, считать их реальными.
Так что же такое клятва? Воспользуемся формулировкой Ричарда Джанко из The Iliad: A Commentary (1992), которую цитирует Соммерстайн: «Принести клятву — значит призвать силы, превосходящие тебя, подтвердить истинность заявления, наложив на себя проклятие на случай, если оно ложно». Вслед за Соммерстайном выделим три ключевых компонента клятвы.
Первый: заявление — утверждение о настоящем или прошлом либо обещание на будущее.
Второй: конкретные силы, превосходящие клянущегося, которых призывают в свидетели и которые исполнят наказание, если клятва окажется ложной. В христианских клятвах это обычно Бог, хотя могут быть названы и святые. У греков самым частым свидетелем клятв был Зевс Горкий — Зевс, хранитель клятв. Этот компонент почти никогда не опускают, даже если он очевиден.
Третий: проклятие, которое клянущиеся призывают на самих себя на случай лжи. Третью часть часто опускают или подразумевают, если из культурного контекста ясно, каким должно быть проклятие. Особенно часто это происходит в христианской среде, где наказание богословски очевидно: вечное осуждение после суда.
Некоторые компоненты, особенно последний, могут лишь подразумеваться формой клятвы, но для её действенности — чтобы клятва работала — необходимы все три.
Превосходный пример основной формулы дают Англосаксонские хроники (656 — это номер раздела, а не год). Обещание касается строительства нового монастыря и в переводе Энн Сэвидж звучит так:
Вот свидетели, которые присутствовали там, которые пальцами начертали крест Христов и подтвердили языками… «Я, король Вульфхер, вместе с королевскими эрлами, военачальниками и тэнами, свидетель моего дара, перед архиепископом Деусдедитом утверждаю его крестом Христовым»… Они призвали Божье проклятие, проклятие всех святых и всего народа Божьего на всякого, кто отменит что-либо из совершённого. Да будет так, говорим мы все. Аминь.
Выделение моё.
Итак, перед нами обещание — построить монастырь и уважать пожалованную ему землю, — конкретная сила, призванная в свидетели как по имени, так и через связь с определённым предметом — крестом; я опустил клятвы всех подчинённых Вульфхера, но каждый из них соглашался «крестом Христовым», которого касался, — и, наконец, проклятие, которое падёт на нарушителя клятвы.
Среди виденных мной средневековых клятв эта несколько необычна тем, что наказание названо прямо. Гораздо чаще это встречается в древних клятвах, где выбор возможных наказаний и проклятий был намного шире. Клятва дикаста — афинского присяжного заседателя, — реконструированная Максом Френкелем, также содержит полную формулу из древнего мира:
Я буду голосовать согласно законам, постановлениям афинского демоса и Совета пятисот… Клянусь в этом Зевсом, Аполлоном и Деметрой; да выпадет мне множество благ, если клянусь честно, а мне и моему роду — погибель, если нарушу клятву.
И снова все три действующих компонента ясны: обещание — судить справедливо; я сократил эту часть, в оригинале она довольно длинная, — исполняющая сторона — Зевс, Аполлон и Деметра — и наказание за клятвопреступление, в данном случае проклятие гибели. Наказание подобающе разорительно, ведь сами присяжные способны разорить других: им могли поручать дела об очень тяжких преступлениях.
Как работает клятва
После перечисления компонентов механизм, возможно, уже понятен, но всё же проговорим его. Вы приносите клятву, потому что одного вашего слова недостаточно: либо вам никто не доверяет, либо дело настолько серьёзно, что требует дополнительных гарантий.
Гарантией служит предположение, что божественная третья сторона обеспечит исполнение клятвы. Бога в буквальном смысле призывают засвидетельствовать её и обрушить надлежащие проклятия, если она будет нарушена. Предполагается, что человек, знающий об ужасном божественном наказании за клятвопреступление, с меньшей вероятностью принесёт ложную клятву. Любопытно, что в литературе классической Античности боги нередко не позволяли приносить ложные клятвы: персонаж внезапно оказывался неспособен произнести слова или правильно исполнить ритуал.
Это подводит нас ко второму важнейшему положению. Перед нами юридическая процедура в том смысле, что правильность деталей чрезвычайно важна. Бог обеспечит исполнение клятвы согласно точной формулировке — тому, что вы сказали, а не тому, что хотели сказать, — поэтому слова должны быть безупречны. Очень часто добавляли, что клятва приносится «без лукавства и обмана» или использовали похожий оборот, чтобы заранее исключить такую уловку. Кстати, то же верно и для древних обетов: римлянин или грек действительно мог торговаться с богом — «Я дам X, если ты дашь Y, но только до срока Z и в виде ABC». Но это уже обеты, а мы говорим о клятвах.
Так, например, звучит клятва оммажа из Хроники о смерти Карла Доброго 1127 года:
Клянусь верой своей, что впредь буду верен графу Вильгельму и стану всецело блюсти оммаж ему против всех людей, добросовестно и без обмана.
Разумеется, не всякую клятву произносят полностью, со всей формальной структурой. Существуют краткие формы. В древнегреческом утверждение часто превращали в клятву, добавляя что-нибудь вроде τὸν Δία — «Зевсом!» Такие фразы могли образовывать сокращённую клятву. Например, μὰ τὸν Δία! — «Да, [клянусь] Зевсом!» — в ответ на вопрос фактически означает клятву в истинности ответа. Грамматически глагол «клясться» необходим, но он подразумевается. Мы делаем то же самое: «Я поднимусь на этот холм, видит Бог!» Отмечу также, что, как и в английском, эти обороты становились обычными восклицаниями. В латинской комедии часто встречаются hercule! — «Геркулесом!», edepol! — «Поллуксом!» — и ecastor! — «Кастором!», причём последнее почему-то употребляют только женщины. Можно задуматься, не выбирал ли Плавт полубожественных героев вместо настоящих богов, чтобы смягчить силу ругательства — что-то вроде «блин» вместо более крепкого слова. Аристофан, писавший по-гречески, подобных сомнений не испытывал и часто, притом совершенно легкомысленно, употреблял «Зевсом!»
Тем не менее серьёзные клятвы обычно произносили полностью, нередко в очень точной и формальной редакции. Помните: клятва — по сути договор, скреплённый подписью бога. Имея дело с такой силой, непременно позаботишься обо всех точках над «i» и перекладинах над «t». Большинство домодеренных религий придавало большое значение тому, что мы иногда называем «ортопраксией» — «правильным действием»; ср. «ортодоксию», «правильное учение». Намерение значит гораздо меньше, чем точное соблюдение формы или ритуала. Для сравнения: древние языческие религии обычно почти целиком сосредоточены на ортопраксии, тогда как средневековое христианство уделяет внимание и ортодоксии, и ортопраксии, но первая важнее.
Назвать имена
Так что же поп-культура изображает неправильно? Ошибки в первой части формулы — заявлении, то есть предмете клятвы, — встречаются довольно редко. Трудно случайно написать сцену принесения клятвы, в которой никто хотя бы ничего не обещает.
Но Бениоффу и Уайссу, конечно же, это удалось в сцене посвящения в рыцари из второго эпизода восьмого сезона Игры престолов. Джейме именем разных ипостасей Семерых призывает Бриенну быть храброй, справедливой и так далее, но сама Бриенна не произносит ни слова. Она ничего не обещает, наказание тоже не названо — хотя, возможно, у веры в Семерых, как и в христианской Церкви, оно достаточно очевидно, чтобы его подразумевать.
Это поистине озадачивающее упущение. В книгах полная рыцарская клятва Мартина решает проблему: далее будущего рыцаря требуют поклясться «пред очами богов и людей» — призывая тем самым высшие силы обеспечить клятву — исполнять различные рыцарские обязанности, а затем он должен с этим согласиться. Но Бениофф и Уайсс видели полный текст и решили вырезать ту часть, где Бриенна действительно в чём-то клянётся. Похоже, Мартин понимает, как работает клятва, а Бениофф и Уайсс — совершенно точно нет.
Известные мне примеры принесения клятвы через согласие — когда один человек произносит формулу, а клянущийся только соглашается — обычно относятся к групповым клятвам; такое продолжение есть в приведённом выше отрывке из Англосаксонских хроник. В современных клятвах мы поступаем так очень часто — вспоминается присяга свидетеля, — и в этом нет ничего принципиально неверного. Однако подобная форма выглядит странно, когда клянётся один человек и приносит чрезвычайно серьёзную клятву. Если ставки столь высоки, человека обычно заставляют повторить формулу. К слову, воинскую присягу римлян — sacramentum — требовалось принимать у каждого солдата по отдельности независимо от размера армии, хотя после первого воина остальным позволялось, по существу, клясться «в том же» (Полибий, 6.21.3). Надо полагать, на это уходил весь день — Полибий, похоже, именно это и подразумевает. Но если религия того требует, значит, так тому и быть!
Впрочем, помимо этого примера, клятвы, в которых никто так ничего и не обещает, довольно редки. Гораздо чаще персонажи не клянутся никакой высшей силой, даже когда назвать её было бы особенно важно.
Вероятно, худший пример — «клятва», которую Саруман заставляет принести дикарей в экранизации Двух крепостей Питера Джексона. Дунландец заявляет: «Мы будем сражаться за тебя», — а Саруман отвечает: «Поклянись!» Тогда человек рассекает ладонь и провозглашает: «Мы умрём за Сарумана!» Выглядит круто, но спросите себя: почему после пореза обещание дикаря стало обязательнее или надёжнее, чем было до него? Какая новая сила теперь удерживает его от нарушения слова?
Вопрос действительно важен, потому что религиозная ситуация здесь сомнительна. Клясться Эру Илуватаром или Валар, мягко говоря, было бы странно; Сауроном — логичнее. Как бы то ни было, чтобы клятва стала действенной — а Саруману в этой ситуации нужна именно действенная клятва, иначе зачем вообще требовать: «Поклянись!» — должна существовать высшая сила, обеспечивающая её исполнение. Возможно, циничный — или осведомлённый — Саруман знает, что ни одна высшая сила эту клятву не поддержит. Но дикари наверняка этого не знают, и потому Саруману нужно заставить их поверить в существование такой силы.
Формулы принесения клятв, особенно официальных — а любая дипломатическая клятва официальна, — почти никогда не опускают высшую власть, обеспечивающую исполнение, даже когда она кажется очевидной. Для примера рассмотрим эти древнеанглийские клятвы из Textus Roffensis в переводе Криса Монка из исследовательской группы Рочестерского собора. Напомню любителям истории Средневековья: у многих средневековых текстов до сих пор нет критических изданий или переводов на английский. Текст X века представляет собой набор стандартных клятв для обычных случаев — верности, споров о скоте, краж и так далее. Каждая начинается с призывания соответствующего божества, то есть христианского Бога:
В Господе: клятва, которую принёс [имя ответчика или истца], чиста и лишена лжи.
Во имя Всемогущего Бога: ты обещал мне, что продал это мне целым и чистым, в полном разумении защищённым от последующей претензии, чему [имя свидетеля сделки] был свидетелем за нас обоих.
Во имя Всемогущего Бога: я стою здесь за [имена сторон сделки] как истинный свидетель, не принуждённый и не подкупленный, и своими глазами видел, а своими ушами слышал то, что объявляю от их имени.
И так далее. Пожалуй, для нашего обсуждения интереснее всего первая в тексте клятва верности:
В Господе, чья святость превыше всего: [имя господина] желаю я быть верным и правдивым, любить всё, что любит он, и отвергать всё, что отвергает он, согласно Божьему закону и мирским обычаям; ни добровольно, ни намеренно не совершать ни словом, ни делом того, что ему ненавистно; оправдывать расположение, которым он меня удостоит; исполнить всё, о чём мы договорились, когда я ему подчинюсь; и волю его я избрал.
Ту же точность можно увидеть в стандартной американской присяге свидетеля, большинство вариантов которой по-прежнему содержит слова «да поможет мне Бог». Любопытно, что свидетель также обычно кладёт руку на священную книгу или предмет. Это подводит нас к следующей теме.
Предметы в клятвах
Начнём с плохого примера. Все знают, как я люблю фильмы Питера Джексона, но эту сцену он испортил. Вот диалог в моей расшифровке:
Голлум: Мы клянёмся делать, что ты хочешь. Мы клянёмся.
Фродо: Ты не можешь дать обещание, которому я поверю.
Голлум: Мы клянёмся служить хозяину прелести. Мы поклянёмся на… на… прелести! ГОЛЛУМ! ГОЛЛУМ!
Фродо: Кольцо вероломно. Оно заставит тебя держать слово.
Мне непонятно, ожидает ли Голлум, подаваясь вперёд, что Фродо позволит ему прикоснуться к Кольцу для принесения клятвы; похоже, что нет. В любом случае его прерывает Сэм. Замечу также, что здесь клятва Голлума сформулирована иначе: Фродо был бы глупцом, если бы принял обещание «служить хозяину прелести», поскольку понять, кто именно является хозяином Кольца, можно по-разному.
Фродо спутал клятву на чём-либо с клятвой чем-либо. Толкин осторожнее, и сцена в книге превосходно показывает различие:
— Смеагол, — сказал Голлум внезапно и ясно, широко раскрыв глаза и глядя на Фродо странным взглядом. — Смеагол поклянётся на Прелести.
Фродо выпрямился, и Сэм снова поразился его словам и суровому голосу.
— На Прелести? Как ты смеешь? — сказал он. — Подумай! Одно Кольцо покорит их, одно соберёт их, одно их притянет и в чёрную цепь скуёт их. Ты доверишь своё обещание ему, Смеагол? Оно удержит тебя. Но оно вероломнее тебя и может исказить твои слова. Берегись!
Голлум съёжился.
— На Прелести, на Прелести! — повторял он… — Смеагол поклянётся никогда, никогда не позволить Ему получить её. Никогда! Смеагол спасёт её. Но он должен поклясться на Прелести.
— Нет! Не на нём, — сказал Фродо, глядя на него с суровой жалостью. — Ты хочешь лишь увидеть его и коснуться, если сможешь, хотя знаешь, что оно сведёт тебя с ума. Не на нём. Поклянись им, если хочешь. (Две крепости, 265–266.)
Так что же происходит? Поклясться Прелестью — значит призвать само Кольцо как высшую силу, которая обеспечит исполнение клятвы. Как мы помним из предыдущего раздела, это знакомый механизм. Кстати, Голлум эту клятву исполняет: в конце концов он действительно погибает, пытаясь по-своему, искажённо «спасти» Кольцо.
Но это, очевидно, совсем не то же самое, что поклясться на Прелести: для этого нужно увидеть её и прикоснуться к ней. К сожалению, Питер Джексон упустил нюанс — или его вырезали ради хронометража, ведь кино требует сжатия. Голлум просит поклясться на Прелести и считает, что сделал это, хотя предмет, на котором он клянётся, так и не появляется. Толкин понимает лучше: чтобы Голлум поклялся на Прелести, Фродо должен показать Кольцо, а Голлум — коснуться его во время клятвы. Фродо этого не позволит, поэтому Голлум клянётся лишь самим Кольцом.
Здесь Толкин опирается на историческую практику. Клятву можно усилить близостью — а чаще физическим прикосновением — к предмету, наделённому духовной силой, обычно символу или изображению сверхъестественных существ, которые обеспечат её исполнение. Через предмет эти существа становятся более непосредственно присутствующими. Пример можно увидеть на гобелене из Байё:
Латинская надпись над сценой гласит: «Где Гарольд принёс клятву (sacramentum) герцогу Вильгельму». Два ларца, которых касается Гарольд — фигура справа, — это реликварии, то есть сосуды со священными реликвиями, частицами святых.
Гарольд Годвинсон приносит клятву Вильгельму Нормандскому — будущему Вильгельму Завоевателю, — держа руки на двух реликвариях. Текст клятвы нам неизвестен, но следует предположить, что хранителями клятвы Гарольда призвали не только Бога, но и соответствующих святых. Параллель видна в приведённой выше клятве из Англосаксонских хроник, где наказать клятвопреступника призывают «всех святых». Хроника также особо отмечает, что клянущиеся непосредственно касались креста.
(Небольшое примечание: английское perjury, «лжесвидетельство» или «клятвопреступление», означает не просто ложь в суде, но, если исходить из латыни, именно нарушение клятвы — того самого латинского ius. Быть periurus, тем, кто «прошёл сквозь» свою клятву, значит быть клятвопреступником.)
Так поступали и греки. Например, у сиракузян существовал ритуал, при котором могущественные или политически опасные люди отправлялись в храм Деметры и Персефоны и, держа священный факел богинь и облачившись в пурпурное одеяние, обычно украшавшее статую, клялись не причинять вреда общине (Плутарх, Дион, 56.5; об этом см. Wareh, «Hierophantic Performances» в Horkos). Возможно, выбор двух богинь связан с Элевсинскими мистериями, но не менее вероятно, что главным образом имелась в виду Персефона, которая как царица подземного мира часто фигурировала в греческих проклятиях. Как и с реликвариями, важно физическое прикосновение: чтобы клятва «сработала» как задумано, человек должен нести факел и надеть одеяние.
Разумеется, мы поступаем так и сегодня: в США клятвы обычно приносят на священных текстах. Подчеркну, что физический контакт с предметом духовной силы для клятвы не обязателен — насколько можно судить, в христианских клятвах он встречается гораздо чаще, чем в греческих или римских. Но считается, что священный предмет или место передаёт клятве часть собственной силы и тем самым усиливает её.
(Лингвистическое отступление: замечу, что в современном употреблении различие иногда осложняют клятвы, предлагающие определённый залог, то есть называющие проклятие. Например, выражение «клянусь душой» прямо предлагает душу в залог клятвы — фактически называет проклятие: потерю души, то есть вечное осуждение. То же верно, когда человек клянётся «своей честью»: в залог отдаётся честь. В целом клятва довольно слабая, если только человек не дорожит ею чрезвычайно высоко. Напротив, кто-нибудь может поклясться «могилой матери», обычно не касаясь могилы, но, по моим наблюдениям, почти всегда прижимая руку к сердцу. Мне кажется, подобные клятвы редко встречаются в обществах, где клятву всё ещё считают действенной: если она действительно работает, формула должна быть точной и осторожной.)
У обсуждавшейся выше клятвы Ночного Дозора из Игры престолов и здесь есть странность. Новобранцы пришли в священное место — к чардреву, — но почему-то не касаются дерева. Нам это может показаться мелочью, однако и древние, и средневековые религии придавали физическому контакту в таких делах огромное значение. Например, защиту, которую давал человеку алтарь, можно было распространить на расстояние, привязав к алтарю верёвку, и она исчезала, если верёвка обрывалась (Плутарх, Солон, 12.1). Недостаточно упомянуть реликвию или просто поставить её рядом: чтобы усилить клятву, клянущийся должен касаться её во время ритуала. Возможно, у религии Старых богов просто другие обряды, но мне это всё же кажется очень странным.
Заключение
Итак, я объяснил, как работают клятвы и почему поп-культура часто изображает их неправильно. Почему это важно?
Потому что подтверждает мысль, которую я уже высказывал: люди прошлого, как правило, верили в собственную религию. Один из самых распространённых — и самых опасных — капканов, которые я помогаю обходить студентам, состоит в предположении: раз мы не верим в данную религию, то и ни один разумный человек той эпохи верить не мог. Стоит задуматься — и становится ясно, что это очевидно неверно. Более того, такой взгляд превращает сложных, разумных и деятельных людей прошлого в глупцов, которые просто не понимали, насколько глупа их религия. Но она не была глупой, и они не были глупцами.
Многие приведённые примеры испорченных клятв показывают детское понимание механизма клятв и обетов: те превращаются почти в обещание «на мизинчиках». Но в обществах прошлого, где подобные ритуалы были обычны, их считали действенными: обряд принесения клятвы делал обещание более надёжным, более обязательным и более опасным для нарушителя. Это были серьёзные вещи, требовавшие серьёзного и осторожного понимания. Серьёзным клятвам и обетам — например, принятию монашеских обетов — часто предшествовали дни религиозного поста и размышлений, потому что человеку предстояло совершить по-настоящему важное дело (например, Устав святого Бенедикта, 58.6–16).
Лишать серьёзные официальные клятвы всей этой духовной силы — значит несерьёзно относиться к религиозной вере. Это не значит, что люди прошлого не приносили легкомысленных клятв: приносили. Они и нарушали клятвы, хотя редко делали это так открыто, как персонажи художественных произведений. В Средние века нарушение клятвы часто оправдывали тем, что другая сторона — обычно сеньор — не исполнила собственные обязательства. Например, поэтому источники Первого крестового похода так настойчиво говорят о вероломстве византийцев: почти все предводители похода поклялись сохранять владения Византии, но нарушили клятвы в Антиохии. Им было необходимо представить Алексея Комнина предателем, чтобы освободиться от обязанности передать ему город. В древнем мире нарушитель мог попытаться примириться с богом, обратившись к оракулу и выяснив, как искупить вину. Уточню: примиряться следовало с оскорблённым богом, а не со смертным, с которым заключили соглашение.
Но официальная клятва, правильно произнесённая и скреплённая надлежащей святостью, обладала огромной обязательной силой. В конце концов, эти люди считали божественное возмездие за нарушение клятвы совершенно реальным. Даже если мы в него не верим, следует серьёзно относиться к их вере — хотя бы потому, что иначе их поведение часто превращается в бессмыслицу.
Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.