Пятница у камина, 9 мая 2025 года: о луках с меньшим усилием натяжения
На этой неделе — посиделки у камина! Прежде всего, похоже, что прошлую статью о голливудском мифе залповой стрельбы из луков прочитало очень много людей, поэтому, если вы только что к нам присоединились, добро пожаловать! Если вам интересны историческая тактика и исправление распространённых мифов в играх и кино, можете также прочесть состоящий примерно из трёх частей цикл «Тотальное полководчество» (I, II, IIIa, IIIb, IIIc). В нём рассказывается, как именно домодерные полководцы могли — и не могли — командовать армией в сражении. Есть ещё цикл о логистике до появления железных дорог (I, II, III) — о том, как древние и средневековые армии передвигались и добывали пропитание в походе.
В размышлении этой недели я хочу немного развить один момент из прошлой статьи о луках. Тогда я его обозначил, но подробно не рассматривал: речь о культурах с развитой традицией стрельбы из заметно более слабых луков. Как вы помните, значительная часть использованных нами расчётов пробивной способности, дальности и смертоносности стрел взята из моей более ранней статьи. Отправной точкой там были характеристики английского длинного и степного составного лука — исторически самых мощных военных луков. Насколько я понимаю, по крайней мере к Средневековью в большей части Евразии культуры с сильной традицией стрельбы использовали военные луки примерно такой мощности.
Но что насчёт исключений?
На ум приходят два. Во-первых, неясно, обладали ли древние составные рекурсивные луки таким же высоким усилием натяжения. Шон Мэннинг собрал свидетельства — хотя порой они довольно скудны — в двух статьях, которые также войдут в рекомендации этой недели ниже. Из имеющихся данных можно вывести предположение — и только предположение, учитывая их бедность, — что усилие натяжения военных луков со временем росло. Реконструкции луков позднего бронзового и самого начала железного века дают диапазон 40–65 фунтов, а примерно к V веку значения увереннее смещаются к 60–70 фунтам. Во-вторых, мне встречалось общепринятое предположение,1 что военные луки Америки тоже уступали в мощности английским длинным и степным составным, хотя я не могу сказать, насколько именно.
Сначала можно спросить, почему так происходило, а затем — что это означает для нашего понимания тактики лучников. В вопросе «почему» мы неизбежно строим догадки, но самым очевидным и правдоподобным ответом мне представляется тактическая среда и особенно распространённые в ней доспехи. Как отмечает сам Мэннинг, древние военные трактаты, обсуждая стрельбу из лука, нередко считают скорострельность не менее важной, чем чистую мощность. Разумеется, темп длительной стрельбы довольно тесно связан с силой, необходимой для натяжения лука. Иными словами, у мощных военных луков есть недостатки: «тяжёлому» по усилию натяжения луку нужны буквально тяжёлые стрелы, способные выдержать разгон, а от стрелка требуется больше силы и выносливости. Поэтому в боевой среде, где такая мощность не нужна, «лёгкий» по усилию натяжения лук даёт преимущества.
Стоит отметить, что в раннем железном веке — под «ранним» я здесь понимаю приблизительно 1200–500 годы до н. э. в восточном Средиземноморье — любые доспехи, вероятно, встречались заметно реже, чем в последующие столетия. Свидетельства о защите обычных воинов бронзового века крайне ограниченны — нечто вроде доспеха из Дендры могли носить только вожди и цари, — но даже они, по крайней мере на мой взгляд, указывают, что большинство солдат в лучшем случае имело тканевую защиту, если имело хоть какую-то. Например, египетских пехотинцев бронзового века, насколько я видел, почти всегда изображают в набедренных повязках до колен, без шлемов, с обнажённой грудью и щитами. Картина в доконтактной Америке несколько сложнее — обе Америки очень велики, — но доспехи ограничивались органическими материалами, поскольку до контакта металл не использовали для изготовления инструментов. Поэтому лучшая доступная защита могла находиться примерно в том же классе эффективности, что гамбезон или буйволиная кожа.
А это имеет огромное значение. Как вы помните, согласно очень приблизительным выводам из испытаний Алана Уильямса в The Knight and the Blast Furnace (2003),2 для смертельного проникновения в незащищённое человеческое тело требуется сравнительно мало энергии — порядка 10–30 Дж, обычно ближе к нижней границе. Толстая тканевая защита может увеличить требуемую энергию попадания примерно до 40–60 Дж — опять же, это очень грубая оценка. Кольчуга с подкладкой или цельный железный либо бронзовый нагрудник поднимут порог значительно выше и так далее. Мои приблизительные оценки показаны на диаграмме ниже.
Сине-красные полосы показывают диапазоны энергии, в которых пробитие возможно, но не гарантировано и зависит, среди прочего, от качества доспеха. Оговорки: схема основана на Williams (2003). «Железо» здесь соответствует железному доспеху категории * у Уильямса — 0% углерода, 3–4% шлака, — а «сталь» — доспеху категории ***, 0,6% углерода и менее 1% шлака. Помните, что доспехи носят слоями: кольчугу обычно надевают поверх гамбезона, а не отдельно.
В условиях высокого или позднего Средневековья, когда множество участников сражения — не только в Европе, но и на Ближнем Востоке, в Южной или Восточной Азии — носит то или иное сочетание тканевых доспехов, доспехов из упрочнённой кожи и металлических доспехов, стремление увеличить энергию попадания стрелы за счёт максимального усилия натяжения вполне понятно. По существу, луки «поспевают» за ускоряющимся развитием технологий доспеха.
Напротив, как я доказывал в другой работе, построение римлянами во II веке до н. э. боевой линии тяжёлой пехоты, почти поголовно облачённой в металлические доспехи, было новшеством. Древние армии почти никогда не имели настолько тяжёлой и единообразной защиты. Даже в эллинистическую эпоху в качестве линейной пехоты, удерживающей боевую линию, а не застрельщиков, использовали, судя по сообщениям, небронированных солдат — разумеется, со щитами: лёгких греческих туреофоров, галльских, кельтиберских и иберийских воинов и так далее. В такой среде нетрудно понять преимущества сравнительно умеренного усилия натяжения, позволяющего стрелять быстрее или дольше. Тем более что практически никакая сила лука не помогла бы лучнику преодолеть главную защиту этих бойцов от стрел — щит.
Но меняет ли сочетание слабых луков с намного более лёгкими доспехами наши ожидания относительно смертоносности лучников? На мой взгляд, в действительности почти не меняет. В чистой модели перед нами всё та же пехота, обычно с довольно крупными щитами. Они закрывают значительную часть тела, а значит, даже большинство стрел, летящих «в цель», не нанесёт ран. Кроме того, мы знаем, что греческие гоплитские фаланги, македонские сариссофоры, римские легионы, галльские боевые линии и другие войска постоянно уверенно сближались с противником, широко применявшим стрелы. Исключением были конные лучники, способные, разумеется, отступать быстрее, чем могла наступать тяжёлая пехота со щитами.
Тем временем на значительной части территории коренных народов Северной Америки ограниченные свидетельства до контакта и раннего периода после него показывают вполне обычное взаимодействие «первой системы»: «битвы» состоят из часто затяжного обмена метательным оружием — стрелами, дротиками, камнями из пращи, — который приводит к очень малым потерям. Как отмечает Азар Гат в книге War in Human Civilization, подобные малосмертоносные сражения встречаются во многих культурах. Некоторые из них специально для таких условий создают доспехи, но многие обходятся без них, а потери всё равно остаются низкими: обмен снарядами происходит на большой дистанции, часто из-за щитов и в рассыпном строю. Благодаря дистанции от стрелы можно увернуться, а щиты и разреженный строй означают, что очень большая доля снарядов просто ни в кого не попадёт. Напротив, крайне высокие потери в войне первой системы возникают при набегах и засадах, где оружие — как ближнего, так и дальнего боя — применяется с очень малой дистанции против людей, почти не способных защититься. Но и здесь «тяжёлый» лук не даёт большого преимущества: он не будет заметно смертоноснее против врага, прячущегося за щитом или деревом, либо против человека, попавшего в засаду на близкой дистанции, зато намного сильнее утомляет стрелка и медленнее стреляет.
Итак, основное предположение — насколько мне известно, подтверждаемое свидетельствами, — о меньшем усилии натяжения луков в древней Евразии и Новом Свете кажется мне вполне правдоподобным. Оно соответствует общей среде угроз, в которой действовало это оружие: в условиях редких доспехов любое небольшое преимущество в смертоносности перевешивалось потерей темпа стрельбы. Вместе с тем это сочетание, по-видимому, не меняло общую смертоносность стрел, поскольку щиты и рассредоточение всё ещё очень эффективно ограничивали потери от луков.
Бонусная фотография кота! Linkin Park приехали в город с туром From Zero, и мы с моей лучшей половиной отправились на концерт. Я слушаю группу со времён Hybrid Theory, но прежде ни разу не видел её вживую. Увы, котов взять с собой было нельзя, зато я раздобыл эту шляпу для Олли. Раз уж в интернете всё ещё не утихают споры, отмечу: новая вокалистка Эмили Армстронг великолепно выступает вживую. Честера Беннингтона никто никогда не заменит, но Армстронг совершенно точно обладает всем необходимым, чтобы исполнять эту роль дальше.
Рекомендации
Раз уж я упомянул их выше, начнём с двух статей Шона Мэннинга об усилии натяжения луков. В первой части он рассматривает археологические данные и реконструкции Средневековья, а во второй — древнего мира. В архиве блога Шона Book and Sword вообще много прекрасных материалов о древней войне, так что загляните туда, если это вам интересно. Шон — профессиональный специалист по военному делу древности, особенно Ахеменидской державы, преступно мало изученной области, и защитил докторскую диссертацию в Инсбрукском университете. Он вас не подведёт.
Если вам нравится смотреть, как историки комментируют исторический контекст и ошибки в батальных сценах кино, Insider собрал гигантскую трёхчасовую нарезку таких интервью. В ней появляются друзья блога Майкл Тейлор и Рул Конинендейк, а также Майкл Фултон, Эван Уилсон и Уильям Шорт.
Чтобы узнать, что происходит в изучении древнего мира, посмотрите также выпуск Pasts Imperfect от 1 мая. Особое внимание там уделено недавней работе Сета Бернарда с оценкой экономической роли рабского труда в Помпеях,3 а также отмечено увлекательное сравнительное исследование неравенства между Римской империей и империей Хань, проведённое Гвидо Альфани, Микеле Боллом и Вальтером Шайделем. В выпуске есть и подарочная авторская ссылка — не уверен, что могу её воспроизвести, — на главную нашумевшую статью месяца по древней истории: «Пунийцы отличались генетическим разнообразием и почти не имели предков из Леванта».4 Сама гипотеза не совсем нова — как отмечает Pasts Imperfect, Жозефин Куинн выдвигала её ещё в 2017 году, — но замечательно, что теперь она настолько ясно проявилась в генетических данных. Позже в этом году мы ещё вернёмся в блоге к Карфагену, однако подобные свидетельства уже вынуждают пересмотреть природу карфагенского империализма в западном Средиземноморье.
Наконец, пожалуй, стоит упомянуть, что я снова написал для Foreign Policy — на этот раз о роли политики в пользу торговли в успехе Рима, несмотря на презрение элиты к купцам. Увы, статья, вероятно, доступна только по подписке, но тем, у кого есть доступ, она может быть интересна.
И наконец, книжную рекомендацию этой недели я хочу начать с темы прошлой статьи о лучниках и предложить книгу Майкла Ливингстона Agincourt: Battle of the Scarred King (2023). Главная задача Ливингстона — пересмотреть описание битвы при Азенкуре, прежде всего перенести её место так, чтобы оно лучше соответствовало тому, что в действительности сообщают источники, а не мифам, выросшим вокруг знаменитого сражения. Однако это научное вмешательство встроено в книгу, которая служит отличным введением в битву даже для совершенно незнакомого с ней читателя. Тому, кто откроет книгу в ожидании немедленно увидеть азенкурский град стрел, придётся набраться терпения, но оно будет вознаграждено. Ливингстон начинает с краткой истории Столетней войны до 1415 года, помещая битву в контекст, а затем тщательно излагает ход самой кампании 1415 года, подготавливая сцену сражения.
Подготовив сцену, Ливингстон переходит к своему главному историческому вмешательству — так мы называем попытку историка изменить наше понимание какого-либо вопроса. Оно сосредоточено на месте битвы и множестве следующих из него выводов. Для обычного читателя особенно полезно, что автор сначала даёт содержательное, серьёзное изложение прежнего консенсуса — того, что он называет «вульгатной версией» Азенкура, — и лишь потом объясняет, почему другое место сражения лучше согласуется с источниками. Рассматривая саму битву, он также ясно отмечает, где отклоняется от вульгаты. На мой взгляд, это помогает читателю понять, как мы создаём историю и почему она способна меняться, когда мы немного лучше понимаем источники.
После этого книга наконец завершается ярким описанием самой битвы. Ливингстон применяет подход, который я здесь называл «физикой поля боя»: пытается согласовать зачастую трудные источники с тем, что мы можем понять о реальном месте и о поведении в этом пространстве оружия, доспехов и, конечно, людей. Он сочетает это с выразительными описаниями ужаса и жестокости сражения, которое в конечном счёте решили не стрелы, а давка ближнего боя между закованными в доспехи людьми, боровшимися в грязных полях.
Подход Ливингстона строг, но книга читается очень легко. В ней хватает увлекательных деталей и выразительных описаний, а главные исторические аргументы изложены ясно, простым и доступным языком. Поэтому книга одновременно представляет собой интересный этап в изучении битвы и хорошее введение для читателя, который впервые хочет разобраться в одном из самых знаменитых сражений европейской истории.
Примечания
-
Например, Lee, “The Military Revolution in Native North America”, in Empires and Indigenes (2011), p. 57, n. 31, со ссылкой на Malone, The Skulking Way of War (2000), pp. 17–18. ↩
-
С оговоркой, что некоторые из этих цифр не вполне точны. ↩
-
Очень большой — для меня неожиданно большой, хотя Помпеи, по-видимому, были довольно торговым городом. ↩
-
Всё же считаю необходимым предупредить: генетический анализ способен показать, откуда происходят гены людей, но ничего не говорит, например, об их культурной идентичности или политической принадлежности. ↩
Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.